ЭТО ВЕДЬ НЕ КОНЕЦ СВЕТА — ВСЕГО ЛИШЬ КОНЕЦ ЦЕЛОЙ ЭПОХИ

Поездка до моей квартиры начинается пугающе тихо. Когда я устраиваюсь на просторном заднем сиденье чудовищного черного внедорожника Уилла — точнее, компании, — он молча помогает мне пристегнуть ремень безопасности. От его близости накрывает волна знакомого запаха, и требуется почти нечеловеческое усилие, чтобы не позволить этому запаху вытянуть наружу каждое потрясающее чувство, каждое воспоминание, связанное с ним. Но сейчас я должна это сделать. Потому что не могу позволить своим чувствам к Уиллу, или хотя бы к тому Уиллу, каким я его считала, затмить то, что происходит на самом деле.

Когда он отстраняется, чтобы пристегнуть собственный ремень, я ощущаю огромное облегчение.

Как он и говорил, в машине — точнее, в танке — между сиденьями каким-то образом встроен полноценный мини-бар. С первого взгляда ясно, что это была очень и очень дорогая индивидуальная сборка. Уилл достает из барной секции тканевую салфетку, набирает в нее льда и завязывает в импровизированный ледяной компресс. С предельной осторожностью он берет моё травмированное запястье и прижимает холод к коже. Я вздрагиваю от прикосновения, но убеждаю себя, что это из-за холода, а не из-за того, что это прикосновение принадлежит мужчине, которому я отдала всё сердце — а он разорвал его в клочья.

И тут я вспоминаю…

— Думаю, пора тебе объяснить, что, черт возьми, происходит.

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Может, с самого очевидного? С твоего имени. Как тебя зовут на самом деле?

Он коротко, безрадостно усмехается:

— Ты знаешь, как меня зовут. Уилл Джейкобс.

— Если это и правда так, то почему там тебя называли Лиамом Стивенсоном?

Он глубоко вздыхает, будто собираясь с духом.

— Это… сложно. Вроде как.

— Попробуй.

— Хорошо. Это звучит как клише и это очень долгая история, но начну с самого начала.

— Обычно это лучшее место для начала.

Его губы чуть трогаются в слабой улыбке, но тут же исчезают, когда я остаюсь холодной, с нахмуренными бровями.

— Когда мама вышла замуж за моего отца, дед, Лиам, был не в восторге. Отец был сыном рабочего и домохозяйки, у него не было высшего образования, и он работал обычным почтальоном в штаб-квартире Stevenson. И, в довершение всего кошмара для деда, именно там мои родители и познакомились. Мама пришла навестить деда в офис, столкнулась с отцом в лифте. Она говорит, это была любовь с первого взгляда, — он пожимает плечами и бросает на меня взгляд. — Не знаю насчет этого, но знаю точно: дед с бабушкой были в ярости. Уверен, дед даже уволил отца, когда обо всем узнал. Мама привыкла к окружению из состоятельных мужчин с дипломами «Лиги плюща», а не из семей рабочих. И дед ясно дал понять: если она хочет продолжать отношения с ними, ей придется подчиниться. Она была их единственной дочерью, и на ней лежало их общественное ожидание — выйти замуж за «американскую аристократию».

Я фыркаю и качаю головой.

— Классика.

— Ага. Но так у них всё устроено. Счастье всегда на втором месте после того, что скажет их круг. Но кому это вообще важно? — он тяжело выдыхает, раздраженно. На кого он злится — на себя, на семью или на всю эту ситуацию — я не знаю. — В итоге мама, конечно, сбежала с отцом. Они поженились и не общались с моими дедушкой и бабушкой, пока мама не узнала, что беременна. Она долго пыталась наладить с ними отношения и смогла только тогда, когда они поняли, что рискуют упустить внуков. И в честь возобновившейся связи мама назвала меня в честь деда.

Я задумываюсь, как чувствовал себя отец Уилла, когда его сына назвали именем человека, который так яростно его отвергал. От этой мысли мне становится грустно за Сандру: как же сложно ей, наверное, было балансировать между двумя сторонами.

— Он был в восторге от того, что я родился мальчиком и назван в его честь, потому что считал, что я унаследую семейный бизнес. Но я никогда не проявлял к этому интереса.

— Разве ты не изучал экономику?

— Да, но… я сделал это потому, что дед предложил оплатить мое обучение, и это было условием. Он сказал, что я должен изучать что-то «реалистичное», что-то, что пригодится в бизнесе. А я в этом был хорош, ты же видела все те трофеи с математических олимпиад у мамы дома, — так что не возражал, пока мог взять второй профиль — искусство. Я не ожидал, что он станет потом этим меня шантажировать. Тем, что оплатил мое обучение. Но как только я окончил колледж, он… словно «призвал» меня начать работать в семейной компании. Начал звать меня Лиамом вместо Уилла. Словно вся моя жизнь была им уже расписана. И я ненавидел это. Чувствовал, будто у меня огромный долг перед ним, и почти жалел, чтобы он вообще не предлагал оплачивать учебу.

Деньги могут превратить даже самого доброго человека в чудовище. И хоть я сейчас пылаю от гнева и предательства из-за его лжи, та часть меня, что любит того Уилла, которого я знала, чувствует к нему глубокое сочувствие.

— Я выросла без примера нормальной семьи — ты это знаешь, — говорю я. — Но то, что ты описываешь, совсем не похоже на ту любовь, которую хочется получать. Да, там была финансовая поддержка, но не было ни капли эмоциональной. У меня почти никого не было, но единственный дедушка, что у меня был, отдал мне всё. Мне жаль, что у тебя этого не было.

Он кивает, глаза печальные.

— Зато у меня есть мама. Не забывай.

Это заставляет меня чуть улыбнуться — правда. Сандра Джейкобс — один из самых замечательных людей, которых я встречала. Я полюбила её с первой секунды. После её дня рождения я была у неё дома ещё дважды (уже как официальная девушка Уилла), и каждый раз она заставляла меня чувствовать себя нужной, любимой, желанной.

— Твоя мама потрясающая.

Он широко улыбается, гордо7

— Лучшая.

Но счастье, так ярко вспыхнувшее на его лице, исчезает мгновенно, когда на него словно падает темная тень.

— Когда я не ответил на его «призыв», он воспринял это как личное оскорбление. Мама расстроилась — он снова стал ставить условия своей любви, а бабушки уже не было рядом, чтобы его смягчить. Мы поссорились. Перестали общаться. А я и так уже чувствовал себя потерянным, ты это знаешь, не представлял, чем хочу заниматься в жизни. Так что я устроился преподавателем в своем родном городе и… какое-то время просто этим занимался.

— И какое это имеет отношение к делу? К тому, что ты мне лгал и…

— Умалчивал, — он делает глубокий вдох. — Отношение самое прямое, потому что после нескольких лет молчания мне пришлось вернуться к деду, поджав хвост, и просить о помощи. После того, как я попал в аварию и парализовал свою мать, оставив её с сотнями тысяч долларов медицинских счетов и пожизненными проблемами со здоровьем, я пошел к нему за деньгами. Мама была слишком зла, чтобы сделать это сама, поэтому пошел я. Пошел просить деньги для его дочери, а он наотрез отказал. Сказал, что это моя ответственность — разобраться. И знаешь что? Я не виню его. Это моя вина, что она в инвалидном кресле. Моя вина, что я оказался в этой ситуации. И если ты скажешь мне проваливат, я буду ненавидеть это, и буду ненавидеть себя еще сильнее, чем уже ненавижу, но я пойму — потому что знаю, что сам во всем виноват.

— Ты пытаешься вызвать у меня жалость? Потому что да, мне жаль твою мать, но то, что ты сделал со мной и с нами…

— Нет. Нет, я серьезно. Я признаю свои ошибки. Я давно знал, что этот день может настать. Что он настанет. Просто… Дед пообещал дать деньги на лечение мамы при условии, что я проработаю у него минимум пять лет. Он предложил стартовый бонус, и без того высокую зарплату, а по окончании этих пяти лет — еще один огромный бонус. Он также заявил, что, поскольку Stevenson — публичная, но семейная компания, будет лучше, если в профессиональной среде меня будут называть Лиамом Стивенсоном. «Чтобы сохранить традицию», — говорил он. — «Для акционеров».

Уилл закатывает глаза с отвращением.

— Очевидно, для него всё всегда было лишь вопросом имиджа. Всегда. И, думаю, он надеялся, что я соблазнюсь высокой зарплатой, привилегиями, повышениями, которыми он меня осыпал. Не то чтобы я был плох в своей работе, но было совершенно ясно: это всё способ подготовить меня к управлению компанией. Подцепить на крючок. Сохранить лицо после того, как его дочь «увел» кто-то из простых. Но я никогда не хотел оставаться в этой должности. После того как помог выплатить часть маминых счетов, я откладывал каждую копейку на случай, если ей понадобятся деньги снова. Кроме оплаты ветеринарного счета Джинджер, я не потратил на себя ни цента, потому что не чувствую, что это мои деньги. Так что нет, Бриджит. Это не было корпоративной шпионской игрой. Это не было попыткой получить секреты, чтобы усложнить тебе работу, получив преимущество в переговорах. Это не было обманом ради секса. Но да, я кое-что скрывал, потому что ты просто предположила, что я — какой-то менеджер среднего звена, и мне тогда не казалось нужным это уточнять — мы ведь были просто незнакомцами из интернета. А когда между нами всё стало меняться, мы уже успели обсудить, как сильно ты ненавидишь руководство, особенно финансовый отдел, которым руковожу я, — за то, что они делают твою работу невыносимой. Что мне оставалось? До конца моего обязательства перед дедом оставалось всего несколько месяцев, и я не хотел всё испортить и потерять обещанный бонус — мне нужно было остаться ради мамы. Я также не хотел всё испортить с тобой. И да, я был трусом. Но я собирался тебе всё рассказать. После того как это всё закончится, после того как я уволюсь и покончу с этой ролью — я собирался рассказать тебе всё.

— Ты… ты оплатил счет Джинджер у ветеринара? — шепчу я. Мозг перегружен информацией, но именно эта деталь всплывает первой.

Он выдыхает, устало.

— Да. Да. Мне пришлось. Счет был больше девяти тысяч, и просто…

Девять тысяч??

— Это был не Деклан?

Его глаза сужаются.

— Доктор Слоан. И нет, это был не он. Это был я. То самое дело, которое мне нужно было уладить тем утром… я поехал обратно в ветеринарную клинику, чтобы оплатить счет. Я специально заплатил не всё, чтобы это выглядело правдоподобно. Оставил тебе пару сотен. Потом поговорил с администрацией и умолял их ничего не говорить и…

Я холодно фыркаю, и это выбивает Уилла из колеи настолько, что он отшатывается назад, насколько позволяет сиденье.

— Ты вообще понимаешь, насколько манипулятивно ты себя вел? Вся эта ложь, всё это… контрольное поведение последние месяцы?

— Бриджит, нет. Я не пытался манипулировать тобой, когда…

— Когда врал мне о том, кто ты. Когда врал про счет у ветеринара. Да, это невероятно щедро с твоей стороны, и я когда-нибудь верну тебе эти деньги, но ты должен был сказать мне и…

— Я не врал! И ты бы никогда не позволила мне заплатить, если бы я предложил, и…

— Потому что это выдало бы, кто ты на самом деле, верно? Вот почему ты не хотел говорить. Потому что, оплатив счет на девять тысяч долларов, тебе пришлось бы признаться, что ты не рядовой сотрудник, а топ-менеджер, который зарабатывает чертову уйму денег.

— Бриджит, я сделал это не ради манипуляций. Я сделал это, потому что я лю…

Я судорожно втягиваю воздух. Сдерживать слезы больше невозможно — они текут по щекам, горячие и влажные.

— Не смей. Даже не думай это произносить. — Это как удар молнии, рассекающий дерево пополам: мое сердце расколото и горит. — Возможно, твои намерения были благими, но твои поступки… — я качаю головой. — Я понимаю, почему это не казалось таким важным, когда мы только познакомились онлайн, но все ведь быстро изменилось. Ты должен был рассказать мне тогда. А не сделав этого, ты разрушил все, что между нами было. Мне кажется, меня обманом заставили влюбиться в тебя, тогда как я никогда ни с кем не была настолько откровенной и честной, как с тобой.

— Я не врал о том, кто я — в самой сути. Я умалчивал детали…

Я усмехаюсь.

— Детали!

— Да, детали! Потому что то, чем я зарабатываю на жизнь, — это всего лишь чертова деталь. Это не то, кто я есть. Работа — это не личность. Я водил тебя в дом своей матери. Показал тебе, каким было мое детство. Я открыл тебе свое сердце, Бриджит. Ты чертовски хорошо знаешь, кто я. — Он берет мою здоровую руку и прижимает к своей груди. Под моей ладонью его сердце бьется быстро, лихорадочно, словно пытаясь догнать весь этот хаос. — Мы говорили обо всем — от роликов с козами до наших самых страшных травм. Ты знаешь обо мне всё, что только можно знать. И я люблю тебя! Это всё, чем ты являешься. Это не мимолетное увлечение для меня. Это оно. Ты — это оно. И всё не может закончиться из-за такой глупости.

Это худшее, что он мог сказать. И судя по тому, как он морщится, он сам это понимает.

— Ты называешь это глупостью? После всего, через что я прошла — после всех тех раз, когда люди, которых я любила, врали мне и использовали меня? Ты правда считаешь, что мне не с чего злиться?

Он выдыхает и закрывает лицо руками.

— Я не это имел в виду. Твои чувства справедливы, и я точно мудак, но я сделал это из любви. Потому что боялся. Разве ты не видишь, что я поступал так, потому что я в тебя влюблен — до безумия влюблен, Бридж, — и я бы сделал все, чтобы не потерять тебя!

Я глубоко вдыхаю и зажмуриваюсь, прижимаясь к спинке сиденья. Это чертовски тяжело. И больно. Больнее любого другого предательства. Потому что я так безнадежно влюблена в него. В того Уилла, каким я его считала.

Я чувствую, как его большая, теплая ладонь ложится мне на бедро.

— Детка, пожалуйста. Скажи, что ты готова это пережить. Скажи, что это еще не конец, — его голос срывается. — Ты всегда ищешь просвет, светлую сторону, даже в худших ситуациях умеешь держать голову высоко и двигаться дальше. Есть ли хоть какой-то шанс, что ты сможешь сделать это и сейчас, чтобы мы смогли пройти через это вместе? Я не говорю, что это не потребует времени и усилий, и…

— Это ты научил меня не довольствоваться просветом, Уилл. Требовать от жизни большего, чем просто умение принимать плохое и цепляться за хорошее. Так почему я должна оставаться с человеком, который месяцами скрывал часть себя? Если бы мы по-прежнему были только друзьями, и я встречалась бы с мужчиной, который сделал то же самое, ты бы сказал мне остаться с ним?

Глаза Уилла покраснели и расширились. Он сглатывает, голос снова срывается.

— Нет, не сказал бы. Я сказал бы, что ты заслуживаешь большего.

Я киваю сквозь слезы.

— Вот именно.

Когда я вытираю нос тыльной стороной руки, замечаю, что мы уже всего в квартале от моего дома. И это идеальный момент. Я глубоко вдыхаю и долго смотрю на Уилла. Смотрю на него в последний раз — на единственного мужчину, которого я по-настоящему любила, прежде чем уйти от него и от того, что я считала лучшими отношениями в своей жизни.

Уилл

Он всегда знал, что разбить себе сердце собственной глупостью — риск вполне реальный. Но видеть её лицо, в слезах и страдании, оказалось больнее любого ножа. К такому он не был готов.

Кровь стынет в его жилах, а слезы жгут глаза, пока он смотрит, как она выходит из машины. Всё, чего он хочет в этот момент, — пасть к её ногам и умолять о прощении. Но он знает: это не поможет. Теперь ничто не поможет.

Он потерял её навсегда.