РОСКОШЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА

— Такая хорошая девочка… ты такая хорошая девочка, — шепчет Уилл, и его голос пробивается сквозь мой сонный туман. Медленная, ленивая улыбка растекается по моему лицу. Я глубже зарываюсь в одеяло и продолжаю притворяться спящей, пока мой парень (да, ты не ослышался — теперь мы называем вещи своими именами) хвалит мою кошку и угощает её лакомствами.

Три недели назад мы с Уиллом наконец-то признались друг другу в чувствах. С тех пор мы практически не расстаёмся, проводя вместе каждую свободную минуту. Конечно, сначала мне пришлось «расстаться» с доктором Слоуном, если это вообще можно так назвать, ведь он успел лишь появиться на свидание, а я отказала ему ещё до того, как мы куда-то пошли. Это было жутко неловко. Но надо отдать должное — он отнёсся к этому с достоинством.

— Надо было догадаться, — сказал он, когда я объяснила, что не могу с ним пойти.

Я рассказала ему, что мы с Уиллом поговорили о своих чувствах и решили дать им шанс. Я хотела быть с ним честной. В городе, полном прохиндеев и бабников, Деклан Слоун оказался исключением — хорошим человеком. Он заслуживал правды.

— То, как он на тебя смотрел… и как ты смотрела на него, ища поддержки. Надо было догадаться. Особенно после всего этого… — он неопределённо махнул рукой и покачал головой. — Неважно.

Я поморщилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота: я ужасный человек. Ну правда, кто соглашается на свидание с кем-то, если влюблён в другого? Только ужасные люди.

Но когда он заверил меня, что всё понял, и я извинилась в третий раз, я сказала, что он кажется потрясающим мужчиной, и любая была бы счастлива быть с ним. Доктор Слоун улыбнулся, обнял меня и пожелал нам обоим удачи.

Всё прошло очень цивилизованно.

Я почти не знаю доктора Слоуна, но это было приятно — получить чьё-то благословение на наши отношения. После ссоры мы с Молли почти не разговаривали. Кроме обязательных рабочих встреч, мы давно не делили одно пространство и не обменивались даже вежливым «привет». Она меня избегала, а я не собиралась позволять «подруге» обращаться со мной как с посмешищем. А поскольку я перестала быть человеком, который ходит куда-то по вечерам, мои друзья времён Роджера исчезли.

Помимо Уилла, последнее время у меня не осталось близкого круга. Вернее, вообще не осталось. Как только я начала избегать Уилла, моим постоянным спутником стало одиночество.

Я счастлива, что он снова в моей жизни. Но больше всего я счастлива, что он снова в ней так, как мне нужно. Не как переписчик. Не как лучший друг. Не даже как друг с потрясающими бонусами.

Он теперь в моей жизни как партнёр. И я никогда не была счастливее.

Джинджер громко мурлычет у подножия кровати, а я одним глазом наблюдаю, как обнажённый по пояс Уилл улыбается ей. Они оба выглядят абсолютно очарованными друг другом, и от этого я влюбляюсь в него ещё сильнее.

Джинджер ненавидела Роджера. Джинджер ненавидела всех моих бывших. Но мне кажется, ради Уилла она бы пошла на край света. Ради него она, наверное, даже пожертвовала бы своей любимой банановой игрушкой с кошачьей мятой.

— Твоя мама и я так тебя любим, так любим, — говорит он ей, его голос невольно переходит в «сюсюканье». Я буквально таю в матрасе. — Так сильно любим.

Я больше не могу сдерживаться. Сажусь и подползаю к нему, обнимая его за талию сзади.

— Доброе утро, — шепчу я ему в ухо и целую его в шею.

Я чувствую его улыбку, когда его руки накрывают мои и прижимают меня к себе.

— Доброе утро.

— Ты пытаешься подкупить мою кошку?

Он фыркает.

— Нет нужды. Она и так меня обожает.

Джинджер спрыгивает с кровати и уходит на своё кресло, оставляя нам пространство.

Я фыркаю и целую его второй раз. Третий. Засасываю губами ту точку между его шеей и плечом. Когда он стонет моё имя, жар пронзает всё моё тело.

Мои руки спускаются по его прессу вниз, туда, где я уже чувствую его напряжённость и готовность. Но он перехватывает их, прежде чем они добираются до пояса его пижамных штанов, и тихо стонет.

— Детка, — умоляет он, дыхание сбивается. — Не могу. Мне сегодня надо пораньше на работу. Помнишь? Я говорил тебе.

Я вздыхаю и отпускаю его, с раздражённым вздохом падая обратно на матрас.

Смеясь, он заползает по моему телу наверх, задирая футболку, которую я надела на ночь. С каждым сантиметром открывающейся кожи он оставляет как минимум один поцелуй. Когда наши тела выравниваются идеально, Уилл целует меня в кончик носа и прижимает свой лоб к моему.

— Сегодня я подаю заявление, — шепчет он, нахмурившись.

Я вскидываюсь, и футболка сползает обратно.

— Серьёзно?

Он кивает и, взъерошив волосы, на секунду смотрит в окно, устраиваясь на пятках.

— Но… как долго ты об этом думаешь? Это ведь не может быть долго, раз я только сейчас узнаю. Может, тебе стоит всё обдумать? Я знаю, ты устал и работаешь как сумасшедший, но, может, стоит сначала найти другое место, а потом…

Он берёт мои руки и целует меня, чтобы прервать поток слов:

— Бридж, — начинает он снова. — Я давно об этом думаю, просто ждал подходящего момента. Прости, что не сказал. Но мы ведь решили держать работу отдельно от личного, помнишь? Договорились не вдаваться в детали.

Я киваю, и он продолжает:

— Честно говоря, это давно назрело. Все сошли с ума, мой начальник — безумец и на грани абьюза, и мне не нравятся методы, которые они навязывают в повседневной работе.

Я поднимаю бровь, заинтригованная.

— Что ты имеешь в виду? Если они делают что-то сомнительное, ты должен мне сказать, потому что Sartoria & Co не должна…

Он усмехается, чуть устало.

— Видишь? Вот почему я не мог рассказывать подробности — это могло бы вызвать конфликт.

— Уилл, если Stevenson делает что-то незаконное…

— Ничего подобного. Всё в порядке, и вашей компании ничего не грозит, кроме того, что работать с ними крайне сложно, но, судя по объёму заказов, оно того стоит. Как-то. — Он вздыхает. — Если честно, дело в жадности. Новая корпоративная структура ставит маржу и прибыль выше репутации и морали — ты, наверное, и сама это видела по переписке и на той встрече, где была. И я понимаю: это бизнес. Смысл бизнеса в том, чтобы зарабатывать деньги. Но мне кажется, должна быть хоть какая-то грань, хоть крупица порядочности в том, что мы делаем. Должна быть точка, где ты перестаёшь растягивать маржу.

Я понимаю его раздражение, но лишь отчасти. Я видела только одну сторону Stevenson, их жажду экономии и прибыли, со стороны подрядчиков. Я не сталкивалась с ежедневным моральным истощением сотрудников из-за новых корпоративных правил, которые пачкают имя бренда. Но я верю ему, потому что это чувствуется. Раздражение читается в каждом письме клиента, в каждой фразе директора по мерчендайзингу и её команды. Айрис уверяет, что на них давят сверху — и это полностью совпадает с тем, что рассказывает Уилл.

Он раздражённо стонет и падает на спину, уставившись в потолок.

Чувствуя, что ему нужно выговориться, я молчу и жду.

— Я ненавижу эту бесконечную борьбу: выпускать паршивую продукцию, устраивать сокращения, заставлять людей выполнять три работы ради экономии, когда в этом нет необходимости. Руководство думает, что делает это ради успеха компании, но, на мой взгляд, оно ведёт её к провалу. Сотрудники несчастливы — значит, им всё равно, а значит, их работа посредственна. Текучка растёт стремительно. Качество продукции падает — то ли потому, что мы заставляем поставщиков вроде Sartoria & Co снижать свои стандарты, то ли потому, что у нас не хватает людей для проверки качества, и куча проблем проскальзывает мимо. Мы же изначально пришли к вам, чтобы обновить нашу собственную торговую марку, потому что у вас блестящая репутация качества и устойчивого производства. А теперь они хотят экономить на каждом шагу, полностью перечёркивая смысл того, ради чего всё это затевалось. Объясни мне, где тут логика? И если честно? Я просто ненавижу эту работу в целом. Ненавижу быть плохим парнем. Ненавижу, когда начальник заставляет меня делать то, чего я не хочу, а потом велит выдавать это за свои идеи. Ненавижу всё, что с этим связано. Да, деньги были отличные, но сейчас я в порядке, и ни один доллар больше не стоит всего этого. И хоть, если быть честным, я вообще не знаю, чем хочу заниматься в жизни, я точно знаю, что не этим.

Его глаза горят, дыхание сбивается. Я знала, что его работа его раздражает, но не представляла, что настолько. Из-за нашей договорённости Уилл явно многое держал в себе.

— И как давно ты так себя чувствуешь? — спрашиваю я. — Ты упоминал об этом раньше в какой-то степени. Но как давно ты так несчастлив?

— Почти с того дня, как я туда устроился, — признаётся он шёпотом.

Я ахаю.

— Уилл. Ты хочешь сказать, что уже пять лет ненавидишь каждую секунду своей работы?

— Да.

— Почему ты не ушёл раньше?

Что-то мелькает в его глазах. Неуверенность. Колебание.

— Я… я дал обещание, помнишь? — наконец говорит он. — И просто не мог тогда уйти.

Вот он — Уилл. Всегда верный. Всегда преданный. Даже если это причиняет ему боль, он остаётся — до последнего.

Но даже при всей его преданности — пять лет это слишком много. Мне трудно поверить, что он действительно не мог уйти. Что он имел в виду? Не мог найти работу? Я уже говорила ему раньше: с его умом и обаянием его возьмут куда угодно. Может, это просто любовь говорит во мне, но всё равно… Верится с трудом. Кроме разве что мелочей вроде того, как он ворует одеяло по ночам, Уилл каждый день доказывает, что он совершенство.

— Ты мог уйти раньше. Никто бы тебя не осудил, если бы ты был несчастлив.

Он смотрит в потолок, задумчиво.

— Может, и так. Но тогда я не мог.

— А теперь можешь? — уточняю я. — В финансовом плане, я имею в виду. Раз уж ты об этом говоришь.

Он кивает.

— Это тоже часть причины, почему я так долго ждал. У меня были… акции, и сегодня утром они наконец полностью перешли в моё распоряжение. Теперь я могу их продать и вложить деньги куда-нибудь надёжно. Это, плюс всё, что я скопил за эти годы, должно хватить на какое-то время. Даже больше, чем достаточно. Недавно у меня был один… неожиданный крупный расход, но… — он смотрит на меня. — Оно стоило каждой потраченной копейки. Так что я справлюсь.

— Какой ещё неожиданный расход? — не понимаю я.

Он вздыхает, его взгляд становится рассеянным.

— Мне просто… нужно понять, что будет дальше.

Я киваю и наклоняюсь, чтобы поцеловать его снова — мягко, осторожно.

— Всё будет хорошо, — шепчу я у его губ.

Он пожимает плечами.

— Наверное, всё это звучит супер привлекательно, да? Мужчина за тридцать, который сам не знает, кем хочет стать, когда вырастет?

Я фыркаю.

— А кто вообще знает? Это такая роскошь, Уилл. Разве не так? Большинство из нас… — я делаю глубокий вдох. — Большинство из нас просто выживают девяносто девять процентов времени. Вот почему я стараюсь изо всех сил сосредоточиться на хорошем. На светлой стороне. — Я наклоняюсь и целую его в щёку.

Он закатывает глаза, но уголки его губ приподнимаются.

— Ты и твоя «светлая сторона».

Его недовольство заставляет меня рассмеяться.

— Серьёзно. Разве это не кажется огромной привилегией? Работать ровно там, где ты хочешь быть — знать, чего хочешь. Мне с трудом верится, что для большинства людей это вообще возможно.

— Похоже, ты как раз в нужной отрасли. На нужной работе.

Я на секунду поджимаю губы, обдумывая его слова.

— Да. Думаю, так и есть, по крайней мере, сейчас. Впервые в жизни я чувствую, что занимаюсь чем-то, что мне действительно нравится, и мне бы хотелось, чтобы это выросло во что-то большее. Но кто знает, где я окажусь через год? Или через пять. Или через десять. Это ужасно звучит, но иногда это кажется самой настоящей правдой. Мы все просто делаем всё, что в наших силах. Всё, что можем, — это прожить жизнь как умеем, рядом с теми, кто делает нас счастливыми.

Он улыбается и притягивает меня к себе на грудь, обнимая так, чтобы я уютно устроилась в той самой выемке, которую давно считаю своей.

— Как ты, например? — Он целует меня в макушку. Глубоко вдыхает, так что моя голова чуть поднимается вместе с его грудью.

Моя улыбка выходит глупой и смущённой.

— Я делаю тебя счастливым?

— Ты делаешь меня самым счастливым, Бридж. Всегда. Навсегда.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не выдать, насколько он мне дорог.

Позже, на работе, слова Уилла, сказанные утром, держат меня в каком-то любовном тумане. Если бы я была мультяшным персонажем, то поставила бы всё, что у меня есть, до последнего цента на счёте, на то, что сейчас вокруг меня клубится розовое облако, глаза сияют сердечками, а на лице расплылась глупая улыбка. Уверена, я бы врезалась во всё подряд, потому что не замечала бы ничего вокруг, пока в голове звучит сплошной хор из любовных песен.

Да, меня накрыло.

Так сильно, что я не слышу, как Лена трижды зовёт меня из своего кабинета. Только когда она подходит и трясёт меня за плечо, я понимаю, что вообще-то со мной разговаривают.

— Что с тобой, черт возьми? — шипит она.

— Прости, я… задумалась.

Она закатывает глаза и раздражённо фыркает.

— Пошли. Нам нужно идти.

— Идти… куда именно? — спрашиваю я, немного пугаясь того маниакального блеска в её глазах.

— На перерыв за кофе. На улицу. В кофейню в паре кварталов отсюда.

— Лена, что происходит? — спрашиваю я, пока она тащит меня к лифтам, не дав даже взять пальто.

— Об этом я не могу говорить на территории компании. Так что пошли.

УИЛЛ

Мало что может сравниться с ощущением свободы.

Но свобода ли это на самом деле — то, что теперь есть у Уилла? Конечно, по истечении оговоренного шестинедельного переходного периода он официально станет безработным и сможет разорвать все связи с людьми, которые отравляют его жизнь. Но факт остаётся фактом: он солгал. Не прямо, а умолчав — но солгал.

И пусть сейчас эта ложь не имеет значения, она будет тяжким грузом, который ему придётся нести на плечах до конца этих отношений, а судя по тому, как всё складывается, это может значить до конца его жизни.

По крайней мере, он на это надеется.