А ВОТ ЧТО ТЫ ИМЕЛ В ВИДУ ПОД «ЛУЧШИМИ ДРУЗЬЯМИ»

Пока я нанизываю на резинку еще одну бусину, мой взгляд снова и снова возвращается к Уиллу. Я сижу за столом для плетения браслетов дружбы в углу гостиной и наблюдаю, как его мать и ее подруги нежат его в своей любви — щиплют за щеки, подшучивают, улыбаются. И это чертовски приятно — видеть его таким.

Большую часть времени, судя по тому, как он о себе говорит, кажется, будто Уилл не слишком высокого мнения о себе. Что нелепо: я знаю, какими бывают по-настоящему плохие люди, ведь всю жизнь меня окружали именно они, вперемежку с разочарованием и предательством. А Уилл… он никогда не мог бы быть таким.

— Ты все розовые бусины истратила? — спрашивает дочь лучшей подруги Сандры, подозрительно сузив глаза. — А мне они нужны, чтобы закончить мой.

Я качаю головой и подвигаю к ней контейнер с разными розовыми бусинами.

— Ты что, шутишь? Конечно нет.

Вот так вот, сижу за детским столиком и даю взрослым возможность пообщаться между собой.

Вокруг — розовые и красные блестящие сердечки, конфетти, гирлянды, и мне кажется, что эти украшения ко дню Святого Валентина отражают самые сильные чувства, что живут у меня внутри. А когда Уилл останавливается под бумажной гирляндой, знакомая боль растекается по всему телу. Жаль, что не придумали обезболивающее от любовной тоски — уверенна, оно пользовалось бы бешеным спросом.

Вздыхаю.

Да, мне грустно от того, что мы не вместе. Но зато он по-прежнему в моей жизни, и это — та самая серебряная нить, за которую стоит держаться.

Улыбаясь самой себе, я завязываю второй браслет и надеваю его на запястье — этот чуть свободнее первого. Всё потому, что он не для меня.

Когда я поднимаю глаза, Уилл уже смотрит на меня и улыбается. Я машу ему рукой и робко улыбаюсь в ответ и он тут же воспринимает это как приглашение оставить своих обожающих фанаток и подойти ко мне.

— Привет, — говорит он с широкой улыбкой, глядя сверху вниз. — Прячешься, что ли?

— Совсем нет. Просто занята делом, делаю вот это для тебя. — Я снимаю более широкий браслет и протягиваю ему.

Уилл бережно берет его в руки, словно это что-то драгоценное, и проводит пальцами по трем квадратным бусинам с буквами ВFF (*Лучший друг навсегда), обрамленным двумя сердечками.

— Что это?

— Ты же сам сказал — Лучшие друзья, помнишь? Что мы можем даже сделать одинаковые браслеты дружбы. — Я поднимаю руку и покачиваю запястьем в воздухе. — Вот я и сделала. Парные браслеты дружбы.

В его глазах на мгновение вспыхивает что-то похожее на раздражение, но оно тут же исчезает, и я не уверена — показалось мне это или нет. Внимательно разглядывая бусины, он наконец надевает браслет — светло-розовые и белые бусины красиво контрастируют с его загорелой кожей.

— Ты не обязан его носить, — закатываю глаза, хотя внутри ликую. — Это была шутка.

— А ты свой носишь?

— Я… — я опускаю взгляд на запястье. — Похоже, да?

— Тогда и я свой буду носить.

Мое сердце делает тот самый кульбит, который оно в последнее время проделывает слишком часто. Олимпийский уровень — чуть кружится голова и ноет где-то глубоко внутри.

— Знаешь, беру свои слова обратно. Ты ужасный прикрывающий маневры, Бридж.

Я ухмыляюсь.

— Знаю, ты хотел, чтобы я отвлекала их, но посмотри, как же они милы с тобой! Твоя мама и все эти тетушки из «найденной семьи» тебя обожают.

Он мягко смеется и качает головой.

— Да, но допрос становится всё интенсивнее. Ты могла бы хотя бы постоять рядом. Отвлечь их немного.

— Чтобы они начали спрашивать, спим ли мы вместе? Это бы только усугубило ситуацию, — шепчу я, надеясь, что одиннадцатилетняя девочка перед нами не услышит. — Нет уж, спасибо.

Я хотела пошутить, но он вздрагивает.

— Прости за это.

— Не глупи. Родственники и должны тебя смущать. — Или так мне всегда говорили.

— Ну, я думаю…

— Уилл. — Сандра подходит сзади, в голосе слышна насмешка. Она прекрасно знает, что делает. Уилл закрывает глаза и глубоко вздыхает, прежде чем обернуться к матери.

— Да, мам?

— Лиза с девочками готовят торт и всё остальное, чтобы спеть «С днём рождения», но из всех вещей, которые они купили для праздника, никто не подумал о свечах. — Она тихо смеется.

— Нужно сходить и купить?

— Нет, не нужно. Александра уже вышла пару минут назад. Я к тому, что до песни пройдет время. Так что почему бы тебе не показать Бриджит свою комнату, пока мы ждем? К тому же они все никак не могут договориться, как лучше расставить всё на столе для «максимально эстетичных фотографий», как они это называют. Похоже, это затянется. У тебя будет время показать ей все свои награды и художественные способности.

— Художественные способности? — я перевожу взгляд с одного Джейкобса на другого.

— Уилл тебе не говорил? Он потрясающий художник, — в голосе Сандры звучит гордость.

Я смотрю на Уилла, и он едва может встретиться со мной взглядом.

— Что? Нет, он ничего мне не говорил.

Сандра хмурится.

— Уилл?

— Я… это как-то не всплыло. Это всё школьные штуки. Они не такие уж и хорошие.

— И университетские. Ты и в университете кое-что делал, — добавляет его мама.

— Но они у меня в квартире, а не в детской комнате. — Его щеки краснеют, глаза устремлены в пол. — А то, что тут, — ерунда.

— Так, прекрати сам себя занижать, — говорю я. — И не могу поверить, что ты скрывал это от меня.

Боль в моем голосе настоящая. Я думала, мы знаем друг о друге всё. Он точно рассказывал про награды, когда мы обсуждали школьные годы, но про искусство — никогда.

Сандра цокает языком.

— Ну всё, теперь ты обязан ей всё показать. Пусть увидит, какой ты невероятный.

Щеки Уилла становятся еще краснее, в глазах — паника.

— Ох, нет, мам. Думаю, Бриджит не захочет…

— Бриджит очень даже захочет, — перебиваю я его, и на моем лице расползается широкая улыбка. — Бриджит безумно хочет увидеть.

Он смотрит на меня почти обречённо.

— Ну же, — шепчу я так, чтобы его мама не услышала. — Я хочу узнать тебя.

Что-то в моих словах меняет его. И походку, и выражение лица — теперь он решительный, собранный, словно человек с миссией, готовый действовать.

И это… чертовски возбуждает.

— Ладно, — говорит он маме, но глаза его прикованы ко мне. Он берет меня за руку и ведет по коридору, не сказав больше ни слова ни мне, ни кому бы то ни было.

— Боже, что на тебя нашло?

Мы останавливаемся у двери в конце коридора с подвесной табличкой с Микки-Маусом, на которой написано его имя. Очевидно, реликвия из детства. Я провожу пальцами по старой табличке — краска немного облупилась, а одно из ушей Микки откололось.

Когда его большая ладонь ложится на дверную ручку, Уилл на мгновение замирает, прежде чем открыть дверь. Но как только он это делает, то впускает меня внутрь, на лице — чуть неуверенная улыбка.

— Боже мой, Уилл, — выдыхаю я, прикрыв рот руками. — Это…

— Модели и фигурки из Star Trek? — его улыбка озаряет всё лицо, пока он оглядывает свою коллекцию. Десятки фигурок гордо выстроились на полке над его детским письменным столом, окруженные медалями и, судя по виду, академическими трофеями. — Каждую из них я раскрашивал вручную.

Я не сдерживаю смех.

— Боже мой, это потрясающе.

— А я думал, ты сказала, что это не стыдное хобби, — он хмурится и неловко переминается с ноги на ногу.

— И не стыдное, — отвечаю я, оборачиваясь к нему. — Просто я немного в шоке, что именно этим ты занимался в детстве после всех твоих насмешек. Какая дикая коллекция.

— Это немного глупо, я знаю.

— Нет, вовсе нет. Это очень круто! Можно их потрогать?

Он кивает.

— Конечно.

Я с некоторой неуверенностью беру в руки модель Starship Enterprise, чтобы рассмотреть поближе. Четкие линии, идеально смешанные краски, аккуратные буквы и я задаюсь вопросом, как вообще это мог раскрасить подросток.

— Это невероятно. Ты проделал потрясающую работу. — Я ставлю модель на место и беру другие фигурки: сначала Спока, потом капитана Кирка. — Уилл, — выдыхаю я, ставя последнюю на полку.

Он берет фигурку Сулу, внимательно рассматривает её пару секунд и ставит обратно на полку.

— Как видишь, у меня была сильная Star Trek-фаза.

Я смеюсь, ставя на место последнюю фигурку.

— Ещё бы. Кубки за математику, фигурки, постеры Star Trek на стенах — выглядит так, будто ты был самым настоящим клишированным ботаником… только, наверное, ещё и горячим. — Я бросаю ему дерзкий взгляд и подмигиваю.

Он смеётся.

— Никаким горячим я не был. Слишком высокий, слишком тощий. Ужасные кистозные прыщи. У девушек я не пользовался популярностью — ни у чирлидерш, ни у ботаничек.

Я тихо хихикаю и провожу рукой по одному из его дипломов за первое место, задерживая пальцы на его имени. Мысль о том, что Уилл мог быть непривлекательным, кажется мне полной нелепицей.

— В колледже всё стало лучше. Я поступил в ботанское место, и там идеально вписался. А ты?

Я пожимаю плечами.

— В старшей школе всё было так себе. Никакой особенной жизни — подрабатывала то тут, то там, пока мама была жива, понимаешь? Странно говорить это вслух, но стало легче, когда её не стало. Бабушка взяла всё на себя, и у меня стало меньше обязанностей. Но в колледж я так и не пошла. Это просто не было вариантом. К последнему году школы я уже понимала, что бабушке всё тяжелее, и я стала основным добытчиком. Она чуть с ума не сошла, когда я сказала, что не пойду учиться — план был закончить двухгодичный колледж, а потом перейти в университет — но всё дошло до того, что ей требовалось слишком много помощи, и спорить с этим было невозможно.

— Мне жаль, что ты не смогла сделать то, чего хотела, — тихо говорит он.

— Не надо жалеть. Бабушка, по сути, спасла мне жизнь. Или не «по сути», а по-настоящему. Я хотела отплатить ей, и если для этого пришлось отказаться от учебы — значит, так тому и быть. — Даже с Уиллом, с человеком, рядом с которым я чувствую себя максимально комфортно, говорить о бабушке тяжело. — Понадобилось лет десять, но в итоге я нашла дело, которое мне нравится и в котором я хороша, так ведь? По крайней мере, я здесь. И это — светлая сторона.

Он раздраженно вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Ты и твоя гребаная светлая сторона. Я хочу хотя бы один, чёртов день, чтобы тебе не приходилось искать эту сторону или серебряную линию. Хочу, чтобы один, единственный день, вся твоя жизнь была яркой. Чтобы всё вокруг сияло серебром, и тебе не нужно было ничего искать.

Голос Уилла почти рычит, в нём слышится отчаяние. Его руки сжимаются в кулаки, челюсть ходит ходуном. А моё сердце несётся к финишу, которого даже не существует.

И хотя пульс тоже зашкаливает, я пытаюсь его успокоить.

— Эй, всё хорошо. — Кладу ладонь ему на плечо, и мышцы его расслабляются.

Между нами повисает тишина — мы оба мысленно возвращаемся в прошлое… и в прошлое друг друга.

— Кстати, это не постеры на стене, — наконец нарушает он молчание.

— Что?

— То, что на стене. Ты сказала, что это постеры. Но это не так. Я их сам нарисовал.

Моя рука и челюсть падают, я оборачиваюсь к нему.

— Что?

Я перевожу взгляд с него на рисунки — каждый следующий впечатляет больше предыдущего. Подхожу ближе к ближайшему — это спутник, выведенный тонким черным маркером. В каждой линии чувствуется тщательность, в каждой штриховке изгиба, в каждой мелочи лампочек и кнопок, невероятное внимание к деталям.

— Это потрясающе.

— Так, ничего особенного, — пожимает он плечами, прикусывая щеку изнутри.

— Нет, серьёзно. Это невероятно. Правда.

Уилл мягко улыбается и делает шаг ближе, вставая рядом со мной, чтобы мы смотрели на рисунок вместе. Его запах наполняет лёгкие, пьянящий, до боли родной. Воздух между нами словно дрожит, а может, это просто я, вот-вот взорвусь от переполняющих чувств. Через секунды я уже изнемогаю от желания обнять его, утонуть в нём, попросить его обнять меня в ответ.

Вместо этого я разряжаю момент шуткой.

— Значит, ты умеешь рисовать? Нарисуешь меня, как одну из своих французских девушек? — спрашиваю я, преувеличенно хлопая ресницами.

Он смеётся и засовывает руки в карманы, его тёмные глаза скользят по моему телу сверху вниз, и в них тепло.

— Я… обычно не рисую людей.

— Обычно или никогда?

— Не «никогда». Просто… не обычно.

Я поджимаю губы, скрещиваю руки на груди.

— Значит, теоретически, ты мог бы?

— Да. В меру своих способностей.

Я смеюсь над его чуть неуверенной, осторожной интонацией, тем, как он подбирает слова. Потом решаю подбежать к его кровати и бросаюсь на неё — да-да, ты угадал — на простыни со Star Trek.

— Ну так что? Нарисуй меня, как одну из своих французских девушек, Джек, — повторяю я.

Я ложусь на спину, закинув руки за голову а-ля Роза — поза, которая невольно заставляет мою грудь податься вперёд. Снова. И Уилл, конечно, это замечает. Снова.

Его взгляд темнеет, скользит по моему телу медленно, снизу вверх. И вдруг улыбка сползает с моего лица — я чувствую это как пожар, обжигающий кожу.

Я прочищаю горло.

— Или… я имею в виду, ты не обязан, если не хочешь.

Он качает головой и садится за письменный стол, роясь в верхнем ящике в поисках ручки. Найдя её, открывает следующий и вытаскивает старый альбом для скетчей. Добравшись до чистого листа, снимает колпачок с ручки и снова смотрит на меня. Но на этот раз не отводит взгляда.

— Ты готова?

Нет.

— Да. — Холодок пробегает по спине, и вдруг вся эта затея уже не кажется такой смешной, как секунду назад.

Уилл то поднимает глаза на меня, то возвращает их к листу, взгляд серьёзен, но мягок. Словно он смотрит на самую любимую вещь в мире. Словно я и есть его мир. С каждой секундой я всё сильнее хочу, чтобы это было правдой. Глаза предательски щиплет, и я в ужасе осознаю, что могу заплакать и даже не понимаю почему.

Каждое движение ручки, каждый быстрый взгляд, скользящий по моему телу, только разжигает внутри огонь. Каждый изгиб его запястья ускоряет моё сердце и поднимает температуру кожи. Это так интимно — гораздо интимнее, чем я могла представить. Я позволила ему рассмотреть меня до мельчайших деталей — каждый изгиб, каждую неровность, каждую мою «ошибку». Дала ему зелёный свет: смотреть на меня, запечатлеть то, что он видит, на бумаге.

Но что, если мне не понравится то, что он видит? Что он подумает обо мне? Или хуже: что если он увидит меня такой, какая я есть, и поймёт, что ему это не нравится?

Проходит немного времени, и он откладывает ручку на стол, прижимает рисунок к груди, а затем переворачивает его лицом вниз. Без единого слова, с темными, как ночь, глазами и выражением, которого я никогда прежде не видела, Уилл медленно идёт ко мне — как лев, подбирающийся к добыче.

Лёгкие замирают, я не могу вдохнуть. Он ставит колено на матрас и ползёт ко мне по кровати, накрывая собой всё моё тело. Наши носы соприкасаются, и я чувствую, как что-то твёрдое упирается мне в бедро. Невольно я выгибаю бёдра, чтобы почувствовать это лучше, чтобы убедиться, что это именно то, о чём я думаю.

Ага. Это его член. Твёрдый. Прижимающийся ко мне.

— Что происходит? — мой голос едва слышный шёпот, дрожащий.

Уилл облизывает губы и опускает взгляд на мои.

— Ещё до того, как я увидел тебя в FaceTime, я часто представлял тебя у себя в голове. И рисовал версии того, как, как мне казалось, ты выглядишь. У меня дома в альбоме столько твоих вариантов, Бридж, ты бы не поверила. Но я и мечтать не мог, что ты окажешься настолько прекрасной. Никогда.

— Я… я думала, ты не рисуешь людей.

— Ты не «люди». Ты — это ты.

Дыхание сбивается, и я изо всех сил стараюсь не заплакать. Что-то в этом моменте — в том, как он кончиками пальцев касается моей руки, не отводя от меня глаз, — захватывает и переполняет меня до краёв.

— С тех пор как я увидел тебя впервые, — продолжает он, одной рукой обхватывая мою челюсть, большим пальцем очерчивая нижнюю губу, — ты — всё, что я могу рисовать. Всё, что могу набросать. И этого всегда недостаточно. Это никогда не передает тебя по-настоящему. Ты — моя самая большая мука, Бриджит. По тысяче причин, но… ты чертовски красива. И я никогда не смогу нарисовать, насколько ты совершенна. Это просто невозможно.

Воздуха нет. Его больше нет в комнате.

Я открываю рот, чтобы вдохнуть, чтобы хоть что-то сказать — что угодно, — но не выходит ничего. Ни слова, ни дыхания. Мне нужно что-то, что вернет меня к жизни, потому что слова, только что сорвавшиеся с его губ, убили меня.

Будто читая мои мысли, Уилл прижимает свои губы к моим, язык скользит в мой рот и вырывает тело из ступора.

Это я, Уилл, — будто говорит он. — Я здесь. Ты в безопасности. И я пришел, чтобы подарить тебе счастье, которого ты заслуживаешь.

С тихим стоном, оставив всякую логику за порогом, я отдаюсь поцелую, наконец убирая руки из-за головы и обвивая ими его шею. Чувствуя, как я двигаюсь под его телом, Уилл ведет ладонью вниз по моей руке, вдоль ребер, к бедру. Там он задерживается, крепко сжимая его и притягивая меня ближе, так что твердая линия его члена упирается между моих ног. Я вздыхаю, когда чувствую его почти у клитора, а белье уже пропитано влагой после каких-то нескольких поцелуев. Когда его губы находят мою шею, я слышу собственную мольбу о большем. И, будучи тем самым хорошим человеком, он дарит мне ровно то, чего я хочу.

Его рука скользит вниз по моему бедру и останавливается на икре; он поддевает её под колено и закидывает мою ногу себе на бедро. На миг я перестаю дышать — платье задирается до самой талии. И вдруг я снова в той самой ночь, что мы провели вместе в моей постели, — началось оно почти в такой же позе, только стоя.

Он начинает двигать бедрами в медленном ритме, перекатывая их так, что я снова выкрикиваю его имя. Одна из его рук ложится мне на рот, он прижимается губами к уху и шепчет:

— Нас же поймают.

Осознание того, что за дверью — люди, накрывает меня с головой, и хотя раньше я бы подумала, что это испортит момент, на деле это лишь подливает масла в огонь. Запретность происходящего только усиливает мое желание — его, нас.

Рука, державшая мое бедро, двигается внутрь, прямо туда, где я горячая и влажная и безумно жажду его.

— У меня нет времени трахнуть тебя так, как я хочу, — шепчет он. — Но я не отпущу тебя, пока ты не кончишь. Сильно. Я хочу увидеть тот самый особенный румянец на твоем лице. Тот, что появляется только после оргазма. Я видел его всего пару раз, но он навсегда отпечатался у меня в голове, Бриджит. Самый прекрасный оттенок красного, какой я только видел.

Я стону под его ладонью, встречая его тёмный взгляд, когда он сдвигает в сторону мое белье.

Голова Уилла опускается к моей шее, он глухо рычит, почувствовав влагу между моих бедер: кажется, он пробормотал что-то вроде «не могу поверить, что ты так быстро становишься мокрой от одного меня», но я не уверена — потому что в этот момент он начинает дразнить меня, проводить указательным и средним пальцем по кругу вокруг клитора, и единственное, о чём я могу думать, — не закричать. Не закричать и не умолять его коснуться. Потереть. Заставить меня кончить так же, как той ночью, когда мы были вместе у меня дома.

— Ты такая чертовски идеальная.

Я обвиваю его талию обеими ногами, шпильки моих коричневых сапог случайно вонзаются в его бедро. Но он не замечает — слишком занят тем, чтобы свести меня с ума своими пальцами, дразня вход, пока его губы целуют мою шею.

— Засос, — выдыхаю я сквозь его ладонь. — Никаких засосов. Работа.

— Но я хочу оставить на тебе метку, — рычит он, целуя мою шею всё ниже. Он стягивает вырез моего платья, обнажая грудь, заключённую в мой любимый кружевной лифчик. — Можно я помечу тебя здесь?

Засос от Уилла на груди? Да, пожалуйста.

Я горячо киваю — сама мысль о том, что след от него будет на моей коже ещё несколько дней, безумно заводит.

Он принимается лизать мою грудь, покусывая её, будто это самый сочный фрукт, затем покрывает её поцелуями и втягивает в рот. Закончив в одном месте, перемещается на другое — чуть ниже. Тем временем Уилл демонстрирует сверхъестественную способность к многозадачности: он вводит в меня два пальца, прижимая основание ладони к моему клитору. Моя спина тут же выгибается от ощущения наполненности, от того, что я окружена им, нами и всем тем, что я до сих пор не до конца понимаю в наших отношениях.

Это хорошо. Это так чертовски хорошо — и это даже не секс. Я могла бы довольствоваться этим. Могла бы иметь Уилла вот так, даже если он не будет моим. И это ведь нормально… правда?

Моя нелепая логика рушится в тот момент, когда терпение к его волшебству между моих ног заканчивается — он играет с моей киской той самой рукой, на которой всё ещё надет наш браслет дружбы.

BFF теперь можно расшифровать как Best Finger Fuck — «Лучший трах пальцами», а не «друзья навсегда».

— Я хочу сделать целую серию набросков того, как ты кончаешь, — шепчет он мне на ухо, когда я кончаю в первый раз. — Твоего лица в тот момент, когда я довожу тебя. Один за другим — наброски этого великолепного лица и этого идеального тела. И хранить их только у себя. Только мои, чтобы никто больше не видел. И если это единственное, что я смогу оставить от этого… от тебя… от нас — пусть так. Я возьму этот момент.

Я пытаюсь сказать ему, что он может получить всё — меня всю, как захочет, но слова превращаются в пепел на языке, когда ток пронзает моё тело.

Я близко.

Так близко.

Так чертовски близко, что мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать, не выкрикнуть его имя и не выдать всем за дверью, что этот невероятно сексуальный мужчина сейчас заставит меня кончить на его руке.

— Ну же, детка. Кончи для меня. Кончи, пока нас не застукали. И перестань так стонать. Тсс. Вот так. Кусай мою руку. Кусай и кончай.

Его слова, это «детка», то, как его пальцы движутся внутри меня, пока основание ладони оказывает ровно то нужное давление, — всё это взрывает меня, как грузовой поезд. Я вырываю одну руку из его волос и прикладываю её к его ладони и своему рту, пытаясь заглушить крик. Оргазм накрывает волнами, мощными пульсациями, превращая меня в растаявшую массу на его детской кровати.

Когда всё кончено, когда дыхание выравнивается, сердце замедляется, а его голова покоится у меня на груди, слушая стук, я говорю:

— Никогда бы не подумала, что один из лучших оргазмов в жизни переживу на простынях с Star Trek.

Уилл

Он думает, что она была права — любой торт на день рождения — хороший торт. Особенно когда в кармане твоих брюк лежит мокрое белье женщины, по которой ты сходишь с ума.