ЧТО-ТО ВРОДЕ ЭТОГО

Мама Уилла не похожа на своего сына. Или, точнее, это Уилл совершенно не похож на свою мать.

Сандра Джейкобс — платиновая блондинка с голубыми глазами, бледной кожей и мягкими, округлыми чертами лица. Даже сидя в инвалидной коляске, она выглядит хрупкой и миниатюрной. Полная противоположность своему сыну. Уилл — сплошь угловатые линии, крепкие мышцы и смуглая кожа. Его темные глаза — глубокие, выразительные — под густыми бровями ясно показывают, что он пошел в покойного отца. А если этого недостаточно, то его рост больше 188 сантиметров, ставит точку в этом вопросе. Если бы не одинаково длинные густые ресницы и тот самый глубокий, заразительный смех, идущий из самой груди, я бы ни за что не догадалась, что они родственники — по крайней мере, по крови. Но стоит Сандре взглянуть на сына и в её глазах появляется чистая, безусловная любовь и преданность. Та, что бывает только в глазах матерей. Или, по крайней мере, так мне говорили, потому что моя мама была настолько «материнской», насколько это вообще может быть заколка-бант, которая сейчас держит мои волосы.

Из-за своего роста и её коляски Уиллу приходится присесть на корточки, чтобы обнять мать. Она тянет к нему руки и крепко обнимает, закрыв глаза, будто день уже удался.

— Ты приехал! — восклицает она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Мам, я же говорил, что приеду, — улыбается он, целует её в щеку и мягко выпрямляется.

— Да, но всё равно! Я так рада! Моя первая вечеринка по случаю дня рождения за долгое время — и ты здесь, и все мои подруги здесь.

Уилл смотрит на мать сверху вниз и улыбается.

— Я знаю, мам. Я рад, что ты наконец позволила кому-то отпраздновать с тобой.

Сандра улыбается сыну в ответ, а потом её взгляд падает на меня — яркий, озорной. В нём читается: «Ага! Попалась!»

— И она тоже здесь, — говорит она, улыбаясь мне, а потом переводя взгляд с Уилла на меня и обратно. — Ты, должно быть, Бриджит. Уилл столько о тебе рассказывал! Я всё спрашиваю его, вы вместе или нет.

— Мам! Что за черт? Мы же это обсуждали. Я сказал — нет, — лицо Уилла заливает краска, почти такая же алая, как и моя.

Я вздрагиваю от смеха, чуть не захлебываюсь воздухом. Она всерьез только что это спросила?

— Ох, — это все, что я в состоянии вымолвить. И, честно говоря, за то, что я смогла сказать хоть что-то, мне положена медаль.

— Да ладно тебе, Уилл. Ты все время о ней говоришь. Проводишь с ней почти всё свое свободное время. Может, я и поверила тебе первые восемь раз, когда ты говорил, что она просто подруга. Но теперь, когда я вижу, как она на тебя смотрит… — Сандра качает головой, смеясь. — Не верю, что вы не вместе.

— Так, давай остановимся, пока это всё не зашло слишком далеко, иначе это будет последний твой день рождения, на который я приду, — он наполовину шутит, наполовину умирает от стыда, и это настолько мило, что хочется растаять. — Я вовсе не говорю о Бриджит постоянно. — Он останавливается и смотрит на меня. — Я не говорю о тебе постоянно.

И я ему верю и не только потому, что сама идея того, что он мог бы быть так же одержим мной, как я им, звучит абсолютно нелепо. Просто нам и так удается проводить практически всё свободное время вместе, разговаривая. Когда бы он вообще успевал настолько часто разговаривать с матерью, чтобы она могла сказать, что он всё время говорит обо мне?

Сандра запрокидывает голову и заливается смехом, глядя на наши лица, а потом разворачивается и отъезжает назад, впуская нас в дом.

— Это для меня? — кивает она на подарки у меня в руках.

— Да! Простите, да. Я отвлеклась на всё это… — я машу свободной рукой в воздухе.

Уилл тяжело вздыхает, потирает глаза и качает головой, в то время как Сандра выглядит так, будто ей еще никогда не было так весело.

— Спасибо, что позволили мне ворваться на ваш день рождения, — говорю я, протягивая ей три подарка. Её глаза округляются.

— Милая, тебе не нужно было приносить столько всего. Одних цветов было бы более чем достаточно.

— У каждого подарка есть своя история, мам, — Уилл бросает на меня лукавую улыбку, его темные глаза блестят.

Сандра вопросительно поднимает бровь на сына, а затем на меня.

— Цветы — это благодарность за то, что приняли меня в своем доме, — начинаю я объяснять. — Печенье в форме сердечек, потому что ваш день рождения приходится на День святого Валентина. А третий подарок — это, собственно, подарок ко дню рождения.

— Это слишком щедро, вот что это. Но спасибо тебе, — она берет мою руку и мягко сжимает её, её улыбка теплая и нежная. В голову тут же закрадывается навязчивая мысль: как же мне хотелось бы, чтобы в детстве у меня была такая мама. Но чувство вины вытесняет её так же быстро, как она появилась. Моя мать не могла иначе, и было бы нечестно чувствовать это.

— Конечно. Мне не трудно.

Она сжимает мою руку еще раз, прежде чем забрать подарки и положить их себе на колени.

— А теперь как насчет того, чтобы я познакомила тебя со своими лучшими подругами? Они как бы тети Уилла и вместе со мной будут рассказывать тебе бесконечное количество позорных историй из его детства — на твое удовольствие.

Я прыскаю со смеху и иду за ней в гостиную, пока Уилл стонет от стыда.

— Пожалуйста, не верь ни единому их слову. И если они начнут рассказывать про историю с миской Jolly Ranchers, пожалуйста, пожалей меня — это было травмой, а не милой деталью.

История с Jolly Rancher мгновенно становится классикой и темой, о которой я буду подшучивать над Уиллом всю жизнь. Как он стащил и съел весь тайный запас арбузных леденцов своей учительницы в детском саду. Как та попросила всех признаться, но никто не сознался, включая самого Уилла. Как он пытался скрыть вину, но его выдала ярко-красный от конфет язык. И как в наказание учительница не пустила его на праздничный утренник, пока все остальные участвовали, — этот образ маленького милого Уилла навсегда останется в моей памяти.

— Это была травма, Бридж! — возмущается он. — Представь: стоишь там, рыдаешь, смотришь, как все веселятся, а ты ничего не можешь поделать.

Я улыбаюсь и смеюсь, глядя на фотографию пятилетнего Уилла.

— Я тебя прекрасно понимаю, Уилл. Это и правда звучит как травма. Но боже мой, только посмотри, какой ты милый.

Я показываю на симпатичного мальчишку с копной кудрявых волос, глазами, слишком большими для его лица, и свитером, который так громко вопит «девяностые», что я удивляюсь, как вообще могу слышать что-то ещё в этой комнате.

— Представляю тебя маленьким хаосом в этом свитере с Рудольфом.

Он прищуривается и выхватывает фотоальбом из моих рук.

— Всё. Больше никаких детских фотографий для тебя.

— Не-е-е-т! — смеюсь я, наклоняясь к нему, пока он прячет альбом за спину. Теряю равновесие и валюсь к нему на колени, зад задран вверх. Осознав, в каком двусмысленном положении мы оказались, пытаюсь выпрямиться — безуспешно. В итоге соскальзываю с его колен и с грохотом падаю на пол.

— Черт, ты в порядке? — он протягивает ко мне руку, чтобы помочь подняться, но я не беру её, предпочитая подняться сама.

Когда я сажусь, опираясь руками о пол, грудь невольно подается вперед. Взгляд Уилла тут же скользит вниз, зрачки расширяются. Смех мгновенно испаряется, уступая место той самой напряженной искре между нами, что только нарастает с каждым разом и никогда не угасает.

— Уилл, — шиплю я одними губами, поправляя вырез. — Я, честно говоря, не думала, что не пялиться на мою грудь в присутствии твоей матери окажется для тебя непосильной задачей.

Он зажмуривается и качает головой, и сквозь смущенный смех вырывается короткое:

— Знаю, прости. Я не хотел…

— Уильям, ты нам нужен на кухне! — раздается голос Александры, одной из старых подруг Сандры.

— Секунду! — откликается он. Поднимает меня на ноги, удерживая мои ладони в своих, и улыбается сверху вниз. — Спасибо, что пришла, кстати. Твое присутствие здорово отвлекает их от многих тем. Хотя, конечно, одну я сам же и добавил, приведя тебя.

— Что ты имеешь в виду?

Он сжимает мои руки чуть крепче.

— Ну… теперь они думают, что мы влюблены. Или как минимум, что-то очень похожее на это.

Уилл

Видеть ее здесь, среди всех, кого он считает своей семьей, — это нечто, о чем он даже не мог мечтать.

Ему безумно нравится это ощущение. Нравится, как она вплетается в его жизнь, как естественно занимает в ней свое место.

И он думает, что, возможно, любит ее.

Нет.

Он знает, что любит ее.