Слишком старается, может быть?

— Мне нечего надеть! — вою я, вынимая из шкафа одну вещь за другой, рассматривая их и тут же отбрасывая как неподходящие. Ну правда, что надевают на день рождения матери мужчины, в которого ты тайно влюблена? Легкое платье? Джинсы на каждый день? Каблуки? Низкие сапоги?

Господи.

Уилл: Я примерно в пяти минутах от твоего дома.

Бриджит: Пять минут?! Уилл, ты не можешь так со мной поступать. Мне нужно хотя бы еще десять!

Уилл: Десять??? Почему??? Ты что, проспала?

Я стону и яростно набираю ответ, пока Джинджер весело мнет (и, скорее всего, рвет своими острыми когтями) мой любимый алый свитер, лежащий на кровати. Я потратила немало времени, чтобы найти подходящую отделку и аккуратно подшить этот старый свитер Helmut Lang, но когда закончила — он стал совершенством. И теперь он будет уничтожен любовью всей моей жизни только потому, что я небрежно бросила его на кровать — вместе с кучей другой одежды — в приступе раздражения. Наверное, мне стоит попрощаться с ним заранее, пока я не вернулась домой и не увидела его в клочьях. Хотя сейчас мне вообще всё равно.

Бриджит: Я все еще не знаю, что надеть. И мои волосы — это катастрофа. Какой дресс-код? Я спрашивала тебя уже 1093095838 раз, и ты так и не дал мне ответа.

Уилл: Хочу заметить, что я использую громкую связь в машине, и слышать это число, озвученное роботизированным голосом арендованного авто, было совершенно лишним. И я давал тебе ответ. Я сказал, что будет неформально.

Бриджит: Это не ответ! «Неформально» может означать всё — от джинсов до платья.

Уилл: Просто надень что-нибудь удобное.

Бриджит: Ага, конечно. Я тогда выйду в спортивных штанах.

Уилл: Да какая разница. Ты в любом случае выглядишь прекрасно. Никто и не заметит, что на тебе спортивные штаны.

Я хмурюсь, колючая боль в груди перехватывает дыхание.

Почему он постоянно говорит такие приятные вещи? Почему он не может просто… не быть таким очаровательным?

Бриджит: Ладно. Я надену платье-свитер. Коричневое, с поясом и подходящими сапогами. Нормально?

Уилл: Бридж, не обижайся, но… За кого ты меня принимаешь? За ведущего шоу о преображениях? Я не профессиональный стилист.

Бриджит: Ты должен хотя бы базово разбираться в одежде и в том, что с чем сочетается, Уильям Джейкобс. Ты ведь работаешь в индустрии моды.

Уилл: Не по собственному желанию, Бриджит Куинн.

Бриджит: Это еще что значит?

Уилл: Это значит, что я бы предпочел не знать разницы между «елочкой» и «гусиной лапкой». А еще это значит, что ты должна перестать мне писать и закончить собираться, потому что я уже в пятнадцати минутах от твоей квартиры.

Бриджит: Ты сказал пять!!!

Уилл: Я соврал. Знал, что тебе понадобится больше времени.

Бриджит: … Я тебя ненавижу.

Уилл: Нет, не ненавидишь. Но я только что показал тебе, насколько полезной может быть белая ложь. Давление времени заставило тебя понять, что ты хочешь надеть.

Бриджит: Нет, я определенно тебя ненавижу.

Уилл: Увидимся через 14 минут.

После часа пути, в течение которого Уилл великодушно позволяет мне управлять плейлистом для поездки, а я обещаю не комментировать его манеру вождения, я почти забываю, куда и зачем мы едем. Одного того, что мы наедине, шутим и разговариваем, уже достаточно, чтобы день стал лучше. А еще тот факт, что он выглядит так потрясающе, что хочется плакать, добавляет мне хорошего настроения.

Всего лишь светло-голубая рубашка под уютным темно-синим свитером и его широкая грудь выглядит как чистое блаженство. Место, куда я бы с радостью снова положила голову и отдохнула. Я стараюсь не смотреть на ту ложбинку между его шеей и плечами, то самое место, которое в ту ночь ощущалось как зарядная станция. Как безопасное убежище. Но, конечно, у меня ничего не выходит.

— Почему ты все время смотришь на мою одежду? У меня пятно или что-то такое? — он бросает взгляд на себя, потом снова на дорогу и машинально смахивает что-то со свитера.

Попалась.

— Нет, не пятно. Просто пялилась на твою грудь, и всё, — говорю я спокойно, не подумав.

Он захлебывается смехом.

— Что?

Я прочищаю горло, потом глубоко вдыхаю. К черту. Не буду врать.

— На твою грудь. Я на нее смотрела.

Он делает паузу.

— Потому что…?

— Я… не хочу говорить. — Я морщусь.

— Оооо. Теперь ты точно обязана сказать, — ухмыляется он своей фирменной дьявольской улыбкой.

— Нееет.

— Всё, ты попалась, теперь я это не забуду.

— Шучу. У тебя там огромное пятно. Горчица. Большая липкая капля. Вот на неё я и смотрела.

— Ну это странно, потому что на завтрак у меня был бейгл со сливочным сыром, а не чертов хот-дог. Так что, может, перестанешь врать? — смеется он. — Просто скажи.

Я вздыхаю и прячу лицо в ладонях.

— Твоя грудь… выглядит уютной.

И хотя я её не вижу, потому что сижу с закрытым лицом, я точно знаю — он с трудом сдерживает самодовольный смех. И действительно, через секунду я чувствую, как его тело трясется от смеха.

— Слушай, мне пришлось рано встать, я ужасно устала, потому что не могла уснуть, а потом начала на тебя засматриваться и вспомнила, как хорошо было обниматься… и да. Вот к чему привели мои мысли. Прости. Я знаю, мы договорились больше об этом не говорить и не повторять, но вот куда меня занесло, ладно?

Тишина. Мучительная тишина, пока я смотрю на свои руки.

— Ну, я тоже часто смотрю на твою грудь. Так что мы квиты.

Я взвизгиваю от неожиданности и хлопаю его по руке.

— Уильям! Что?

Он откидывается назад и заливается смехом, с трудом удерживая глаза на дороге.

— Что? Она симпатичная. — Он пожимает плечами. — И я подумал, тебе будет легче, если ты узнаешь, что не только ты это делаешь.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку, потому что, наверное, мне стоило бы обидеться. Но я не обижаюсь.

Господи, какой же это бардак.

— Спасибо за комплимент… наверное? Но, может, больше не будем разглядывать грудные клетки друг друга?

— Это вообще как — «больше не будем»? В принципе или только перед моей мамой? Потому что не знаю, смогу ли я не смотреть на неё в долгосрочной перспективе. Постараюсь быть более незаметным, но… — он смеется, когда я снова его бью. — Ладно-ладно, понял. Грудные клетки — табу. Принял к сведению.

Я качаю головой над абсурдностью этой сцены. Мы — полные сумасшедшие, но я обожаю то, какие мы: сплошная смесь противоречий. Достаточно расслабленные, чтобы обсуждать взаимное разглядывание груди, и при этом напряженные до предела после этого разговора — настолько, что хочется выскочить из собственной кожи.

— Надеюсь, ей понравятся подарки, — бормочу я, глядя через плечо на заднее сиденье, где они лежат.

— Знаешь, ты не обязана была ей что-то дарить — тем более три подарка, — говорит Уилл, посматривая на пакеты в зеркале заднего вида.

— Прости, но в каком мире нормально приходить на день рождения с пустыми руками? И вообще, я знакомлюсь с твоей мамой. Для меня это важно.

Он сжимает губы, глядя на дорогу и стараясь не улыбнуться.

— Почему это для тебя важно?

— Я хочу, чтобы твоя мама меня полюбила.

— Почему?

— Потому что.

— Потому что почему?

— Боже, почему ты сегодня ведешь себя как ребенок? Кофе забыл выпить? Или, наоборот, переборщил с ним? — я провожу ладонями по бедрам, разглаживая платье. Мне не хочется выглядеть растрепанной, когда мы приедем к его маме, а по навигатору это уже через двадцать минут.

Уилл смеется над моей раздраженностью.

— Бридж, я просто дразню тебя. Ты такая милая, когда нервничаешь. Но я все пытаюсь понять, почему ты вообще нервничаешь.

Я выдыхаю и отворачиваюсь к окну, глядя на голые деревья вдоль шоссе. Сейчас февраль, но весна кажется бесконечно далекой.

Не глядя на него, говорю:

— Ты… важен для меня. А она важна для тебя. А значит, для меня важно, чтобы я ей понравилась.

Он молчит несколько секунд, переваривая мои слова.

— Ну ладно. Тогда я перестану дразнить.

Я киваю, не отрывая взгляда от стекла пассажирского окна.

— Но, если что, для меня тоже важно, чтобы вы поладили. Просто даже если не поладите, между нами это ничего не изменит.

Через некоторое время мы подъезжаем к небольшому, но уютному дому в стиле ранчо, в городке, о котором я раньше даже не слышала. Дом скрыт за парой голых, разросшихся деревьев, на которые Уилл недовольно хмурится, но дорожка к крыльцу аккуратно расчищена.

— …говорил им обрезать ветки еще в прошлом месяце, пока весна не пришла… выглядит как чертов «Сонная лощина» Тима Бёртона… — он вздыхает и качает головой, вытаскивая с заднего сиденья подарки.

— Знаешь, — начинает он, — рискуя повториться, ты не обязана была покупать и цветы, и подарок, и печенье. Я уверен, что одного букета было бы достаточно.

— Ну, — говорю я, забирая у него три свертка, — цветы — это базовое «спасибо, что приняли меня в своем доме». Подарок — это, ну, на день рождения. А печенье — это от той самой декораторши, которая делает все эти печенья для знаменитостей в Instagram. Kooky Cookie Queen? Ну ты знаешь, о ком я. Та самая знаменитая. Она недавно делала коллаборацию ко Дню святого Валентина с той маленькой кофейней рядом с моим домом, так что я успела купить несколько коробок, пока их не раскупили.

— «Знаменитая декораторша печенья» — это, конечно, для тебя, — улыбается он и кладет ладонь мне на поясницу, направляя к крыльцу.

Даже сквозь пальто я чувствую это тепло. Оно поднимается по позвоночнику и скользит вниз, между ног. Уверена, мое лицо вспыхивает ярко-алым.

Одного его прикосновения достаточно, чтобы в голове начали вспыхивать грязные воспоминания и фантазии — о нас, о той ночи, о моей постели.

Вздох.

Я беру себя в руки и одариваю его строгим взглядом, хотя обожаю наши подколки:

— Как бы то ни было, печенье потрясающе красивое, и я подумала, что оно идеально подойдет к сегодняшнему дню. Так что тсс. — Я высовываю язык, и он смеется.

Не сводя с меня глаз, с широкой, ослепительной, обезоруживающей улыбкой он стучит в дверь.

Пока мы ждем, он шепчет:

— Она тебя полюбит, Бридж. Честно говоря, я не представляю, как можно тебя не полюбить.

Если ты так в этом уверен… то почему сам не любишь меня?

Уилл

Уилл понимал, что привести Бриджит познакомиться с матерью, привести её в дом своего детства — это риск. Он отдавал себе отчет в том, что таким образом балансирует на опасной грани. Но желание показать ей эту часть себя, открыть еще одну грань своей жизни, было слишком сильным, чтобы устоять.

Готовясь к сегодняшнему дню, Уилл позвонил матери и предупредил, что придет с гостьей, а заодно попросил исключить из списка допустимых тем разговоров работу и карьеру. На самом деле это было его условием, чтобы прийти на вечеринку (хотя он все равно бы не пропустил её, как бы ни сложилось).

Он хотел, чтобы Бриджит увидела его хорошие стороны. Хотел, чтобы она поняла — он не плохой человек, несмотря на то, что натворил немало дурного. Ей. Своей матери. И многим другим.

Он хотел, чтобы она влюбилась в его светлую сторону — прежде чем узнает, насколько темной может быть его тень.