СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ НЕ ВСЕГДА ОКАЗЫВАЮТСЯ ХОРОШИМИ ДРУЗЬЯМИ

По понедельникам на собраниях, где мы обсуждаем ход работы над проектами, мне всегда было хорошо. Это был мой любимый момент недели — единственное время, когда все команды, задействованные в разработке и производстве коллекции, собирались вместе и обсуждали, на каком мы этапе.

Каждая команда рассказывала о своих новостях, сложностях и ближайших задачах, и я каждый раз поражалась тому, сколько всего стоит за созданием одной-единственной вещи. Вдохновение, эскизы, закупка материалов, дизайн упаковки, график производства, ценообразование, пошлины, доставка, распределение, контроль качества, логистика и это только часть. После первого такого собрания я больше не могла просто так зайти в магазин и взять в руки вещь, не задумавшись о том, через что она прошла, чтобы оказаться именно на этой полке, в этом конкретном магазине. Почему её разместили именно здесь и кто выбрал способ оформления витрины.

Я это обожала. В прошедшем времени. По крайней мере, сегодня — точно нет.

Сегодня я рассеянна, отстранена. Скучаю, если честно, ковыряясь в кутикуле и не слушая Молли, которая рассказывает про обновленные эскизы после отзывов клиента за прошлую неделю. Мне безразлично, что говорит Ноэль, наш руководитель отдела закупок, рассказывая о заказе дополнительного материала. Я морщусь, когда Лена представляет команде мою новую идею и, сжавшись, слышу, как она произносит, что это якобы идея Дженны.

Сегодня мне все равно. Меня куда больше волнует мой облупившийся лак и необходимость сделать маникюр. Ну правда, с такими когтями на работу не приходят. Сейчас выбрать цвет лака в голове кажется мне куда важнее, чем записывать то, что говорят остальные. Я ведь могу позже попросить всех об обновлениях лично.

Если честно, я так увлекаюсь мыслями — колеблюсь между классическим нейтральным оттенком вроде Ballet Slippers (немного скучно) и чем-то по-осеннему дерзким вроде Vamp, — что едва замечаю, как люди начинают покидать конференц-зал. И хуже всего — я даже не замечаю Лену, нависшую надо мной, с руками на бедрах и взглядом, полным ярости.

— О, привет, — я быстро подскакиваю на ноги. — Отличное собрание.

Я пытаюсь улыбнуться, но тот взгляд, в котором читается жажда убийства, тут же меня обезоруживает.

— Правда? И откуда тебе это знать?

— Я… — могла бы попытаться придумать оправдание своему отсутствию, но Лена слишком хорошо чувствует фальшь, это было бы пустой тратой сил.

— Ко мне в кабинет. Сейчас.

Я подавляю вздох и следую за ней из конференц-зала в её кабинет, мысленно готовясь к худшему. Ну что ж, думаю я, это было бы вишенкой на торте — потерять работу после разбитого сердца. Прекрасно.

Она садится за свой стол и несколько секунд смотрит на меня внимательно. В её глазах не злость, а тревога.

— Что с тобой? Это на тебя не похоже.

Я выдыхаю безрадостный смешок.

— Ты издеваешься? Ты серьезно спрашиваешь, что со мной не так?

Я играю с огнем, говоря с ней в таком тоне, и вижу, как ей хочется меня отчитать — это видно по тому, как она сжимает губы и хмурится.

— Если это из-за того, что случилось в пятницу с Дженной…

Я перебиваю её, взмахивая руками от отчаяния.

— А из-за чего же ещё? Конечно, из-за этого! — Да, я понимаю, что история с Уиллом тоже не добавила радости на работе, но об этом она не знает.

Она сжимает губы, прищуривает глаза и кивает.

— Обычно я не из тех начальников, кто будет сюсюкать. Ты это и сама знаешь и по опыту, и, наверное, по тому, что говорят коллеги. Но я хочу, чтобы ты поняла одно: ты другая. В тебе есть огромный потенциал. Внутренняя сила, о которой ты сама пока не догадываешься. Мне нужно, чтобы ты не позволила этому сломать тебя, Бриджит. Мне нужно, чтобы ты держала голову выше. Потому что у тебя есть врожденный инстинкт и страсть к делу, и ты умеешь делать свою работу хорошо. А нам обеим это нужно.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как предательски подступают слезы. В последнее время я плачу постоянно. Больше, чем когда бы то ни было. Даже больше, чем после смерти бабушки, когда я осталась одна на всем белом свете. Когда что-то горячее падает мне на руку, лежащую на коленях, я выдыхаю проклятие, ненавидя себя за то, что расплакалась перед начальницей.

— Если ты так веришь в меня, как можешь спокойно смотреть, как Дженна присваивает мою работу? Я тут всего ничего, а ты — нет. Тебя уважают, тебя боятся, тебе доверяют и с тобой считаются. А ты просто… приходишь в понедельник утром с улыбкой на лице и делаешь вид, что все прекрасно? Что я должна просто забыть и двигаться дальше, как будто ничего не случилось? Мне больно, понимаешь? Из-за Дженны, из-за этой компании, из-за Уилла, но и из-за тебя тоже. Как ты могла позволить ей так поступить со мной? Я думала, что могу тебе доверять. Ты ведь должна быть моим наставником.

Может, это потому, что я сейчас немного разбита, но начинаю думать, что Уилл был прав: в этом нет ни малейшего просвета. Меня просто обвели вокруг пальца — и всё.

Её брови поднимаются.

— Наставником? Ты считаешь меня своим наставником?

Я закатываю глаза и вытираю слезы с щек.

— Вот это ты из всего и вынесла? Боже, да мы и так живем в мире, где мужчины норовят забрать у нас всё. Мы теперь и женщинам это позволим? Где твоя солидарность? Почему ты так спокойна? Я думала, она проделала с тобой то же самое. Ты должна быть в ярости.

Лена вздыхает и кивает.

— Я злюсь. Я в ярости. Но если ты до сих пор не поняла, что эта индустрия похожа на игру, то ты еще более наивна и неопытна, чем я думала. — Она встает, обходит стол и садится на его край, глядя на меня сверху вниз, с серьезным лицом. — Послушай, поверь мне: сейчас бездействие — это в твоих же интересах. Притворяться, будто всё хорошо, — это правильный ход. Больше всего мне нужно, чтобы ты мне доверилась, Бриджит. Обещаю, я это так не оставлю. Просто пойми: это не та ситуация, где можно ворваться, размахивая кулаками, и требовать справедливости. Это игры и политика. Это отвратительно, но так оно устроено. Просто… доверься мне, ладно? Я предпринимаю шаги. И это всё, что могу сказать.

Я шмыгаю носом и отворачиваюсь, вонзая ногти в кожу на руках, лишь бы не сказать лишнего.

— Мой совет, пока забудь об этом. Ты уже дала себе выходные на самобичевание. Теперь пора возвращаться к делу. Делай свою работу хорошо и это окупится.

Она ждет, что я что-то скажу, но я молчу. Поднимаюсь и бегу в туалет, опустив голову и стараясь не привлекать внимания к слезам, бегущим по лицу (хотя, уверена, коллеги не в первый раз видят кого-то выходящим из кабинета Лены в слезах).

Открыв дверь в уборную, я врезаюсь в Молли. Она бросает взгляд на мое лицо и хмурится.

— Тебя уволили, да? Что ты на этот раз натворила?

Не «Ты в порядке?» или «Что случилось?» — нет. Автоматическое предположение: меня уволили. Я потеряла работу. И это моя вина. Без вопросов.

Я отступаю назад, словно меня ударили. Её слова выбивают из меня весь воздух.

— Уволили? С чего ты это взяла?

Она вздыхает и затягивает меня внутрь. Включает воду и смачивает полотенце, чтобы стереть слезы с моих щек.

— Бридж, ну брось. Я ведь помогла тебе устроиться на эту работу, но знала, что это только вопрос времени, когда ты её потеряешь.

— Когда я её потеряю? Если ты так думала, зачем вообще помогала?

Она пожимает плечами, в глазах — жалость.

— Потому что ты была в отчаянии. Потому что хотела быть хорошей подругой. Потому что думала, что ты хотя бы сможешь нормально зарабатывать и немного подкопить, прежде чем найдешь работу, которая тебе по силам. — Она снова тянется вытереть мне щеки, но я отстраняюсь.

— «Которая мне по силам»? Это…

— Знаю. И всё равно не за что.

Я не собиралась благодарить, но ладно.

— Должна признать, я тобой горжусь. Ты продержалась дольше, чем я думала. Была уверена, что ты не протянешь и трёх месяцев. А получилось почти пять, да? — Она улыбается. Молли улыбается.

Что вообще происходит?

— Меня не уволили, Молли.

Она хмурится, её брови наполовину скрываются под челкой.

— В смысле?

— В смысле ты ошиблась, — мой голос холоден, как лед, потому что что за чёрт? Она была так уверена, что я провалюсь?

— Боже, я просто решила… Ты выбежала из её кабинета в слезах. Если тебя не уволили, то что произошло?

Я забираю у неё полотенце и бросаю его в мусор, рассматривая своё отражение в зеркале. Естественно, щеки пунцовые. Волосы — в беспорядке, и я пытаюсь привести их в порядок пальцами. Пока я этим занимаюсь, Молли просто стоит рядом, ожидая, что я расскажу, что произошло между мной и Леной. Но я не собираюсь вдаваться в подробности. Она не поймет. Что-то внутри меня говорит, что Молли способна обвинить меня саму в произошедшем, а наша дружба этого сейчас не переживет. С моей стороны — точно.

— Знаешь что, Молл? Думаю, ты не заслужила знать, — я выскальзываю из ванной и почти бегу к своему столу, игнорируя её голос, зовущий меня по имени. Понятия не имею, что это сейчас было, но точно не поведение хорошей подруги.

— Знаешь, — говорит Уилл, скользя в кабинку винного бара рядом с моей работой, где я уже сижу, — мне, пожалуй, пора брать с тебя деньги за эти экстренные сеансы психотерапии.

Я стону и утыкаюсь лбом в стол, пока он усаживается напротив и снимает пальто.

— Прости. Я просто не знала, что делать.

— Эй, я же шучу, — мягко смеется он. — Ты знаешь, что можешь звонить мне в любое время.

Я вздыхаю и выпрямляюсь.

— Я знаю. Но я также знаю, что моя жизнь порой полный бардак, и если бы я звонила тебе каждый раз, как что-то происходит, ты бы возненавидел меня и решил, что я слишком много для тебя.

— Бридж, перестань. Я не смогу тебя возненавидеть, и ты никогда не станешь «слишком».

Я снова вздыхаю.

— А теперь дай-ка я закажу нам бутылку вина, и ты расскажешь мне всё по порядку.

Через полбутылки вина и опустевшую доску с закусками мы с Уиллом приходим к выводу, что:

а) Молли повела себя как ужасная подруга,

б) мы всё ещё не знаем, говорит ли Лена правду.

— Возможно, она искренна, — говорит он. — Может, у неё и правда есть план, как остановить Дженну.

— Не знаю… Мне теперь сложно доверять. — Я делаю глоток вина и заедаю его кусочком бри. — У меня вдруг появилось ощущение, что все вокруг меня врут.

— Даже я?

Я прищуриваюсь на него шутливо.

— А ты врешь?

Он смеется, но на сам вопрос не отвечает.

— Думаю, тебе стоит дать людям кредит доверия. Если Лена сказала, что у неё есть план, значит, он есть. Иногда люди лгут, чтобы защитить других. Ложь не всегда про то, чтобы причинить боль.

Его слова застигли меня врасплох.

— Ты сейчас издеваешься? Хочешь сказать, что ложь не всегда плоха? — Щеки заливает жар: я ведь вру ему и его компании, по крайней мере, насчет сроков поставки.

— Ты что, никогда не слышала про «безобидную ложь»? — спрашивает он с такой опасной усмешкой, что она способна сорвать с меня нижнее белье одним взглядом.

Я пытаюсь мысленно вытолкнуть из головы образ его тела над моим, то, как он зажмуривал глаза и напрягался всем телом в момент, когда достигал конца, крепко прижимая меня к себе. Пытаюсь стереть воспоминание о том, как он шептал мое имя мне в ухо — снова и снова, как заклинание. Но выходит это хуже, чем я ожидала.

— Да, но где провести черту? И мы включаем сюда, например, умалчивание? Потому что я и его не одобряю.

— Да. Иногда ложь во благо нужна, особенно умалчивание, — выражение Уилла чуть темнеет, хотя искорка юмора в его глазах не исчезает совсем. — Я к тому, что знать каждую мелочь из чужой жизни не всегда необходимо. Иногда умалчивание или даже ложь — это способ защитить другого человека.

Я молчу, переваривая то, что только что услышала из его уст. До этой секунды я была уверена: Уилл никогда бы мне не солгал. Но если он считает, что ложь не всегда плоха, если мы расходимся в том, что для меня — ключевая ценность, можем ли мы вообще быть друзьями?

— Это вообще серьёзно обсуждается?

Он вздыхает и делает глоток вина.

— Я просто говорю, что не всегда трагедия, если кто-то солгал.

Мне не нравится его ответ. Не нравится, как пренебрежительно он это произносит. Но больше всего мне не нравится то, что это заставляет меня сомневаться во всем между нами.

— Я не знаю, как реагировать на то, что ты сейчас сказал. Как мне быть уверенной, что ты не лгал мне всё это время?

Он сглатывает, и на его лице появляется явное сожаление.

— Я не это имел в виду. Я не говорю, что врать можно, когда вздумается. Я лишь имею в виду… иногда ложь во благо — это хорошо. Например, не говорить женщине на девятом месяце, что она выглядит толстой. Или сказать маме, что её запеканка — это лучшее, что ты когда-либо пробовал, потому что чувствуешь себя слишком виноватым за то, как испортил ей жизнь, чтобы признаться, что это самая отвратительная гадость, что ты ел. Вот о чем я.

Я прикусываю губу, чувствуя, как глаза начинают наполняться слезами. Глупое вино.

— Прости. Ты прав.

— Не всегда, — соглашается он с улыбкой.

— Уилл?

— Да?

— Меня бы убило, если бы оказалось, что всё это — ложь.

— Бридж, — в его голосе мольба, а глаза цвета темного шоколада притягивают, заставляют забыть обо всем на свете. Его большие, теплые руки тянутся через стол и обхватывают мою ладонь — словно тихая гавань, где можно укрыться и обрести опору. — Ты и я — это не ложь. Клянусь.

Медленная, влажная от слез и немного смущенная улыбка расползается по моему лицу.

— Ну ладно.

— Ладно. — Он опускает взгляд на мою руку, задумчиво перебирая мои пальцы. — Мы в порядке? Тебе полегчало?

Я наблюдаю, как его указательный палец вычерчивает на моей ладони узоры. На миг мне даже кажется, будто он снова и снова выводит одни и те же буквы: Я… О… С… Т? Нет, наверно, мне просто мерещится.

Мы касаемся друг друга. Всегда касаемся. Снова.

Я хочу, чтобы он не останавливался. Я хочу, чтобы он перестал.

— Я… да, мне лучше. Спасибо. Ты всегда помогаешь мне чувствовать себя лучше.

— В этом всё и дело.

— Спасибо, — повторяю я.

— И что ты собираешься делать? Со всей этой рабочей историей?

Я глубоко вдыхаю, подбирая слова.

— Думаю… думаю, я выберу спокойствие, а не обиду и эту токсичную злость. Думаю, позволю Лене действовать по своему плану, поверю, что она поступит правильно, и просто… не позволю этому опыту испортить работу, которая до этого была для меня классной. Потому что это и правда было весело, и я так многому научилась. О бизнесе, управлении проектами, и вообще о массе вещей, о которых даже не задумывалась. Так что да. Думаю, я выбираю отпустить это. По крайней мере, пока.

Уилл кивает, плотно сжав губы, обдумывая мои слова. Я знаю, что он на самом деле хочет сказать: что я заслуживаю большего, что должна бороться. Но я не хочу раскачивать лодку. Поэтому я особенно ценю то, что он говорит:

— Я понимаю, почему ты хочешь пойти этим путем, даже если думаю, что ты заслуживаешь большего.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

— А что насчет Молли?

Я глубоко, с надрывом вдыхаю: ссора с ней задела меня по-другому, острее.

— Думаю, нам с Молли нужен перерыв в дружбе, — шепчу я, и эти слова убивают меня. — Она просто… — Я качаю головой, не отрывая взгляда от него.

— Она не хорошая подруга, — его голос глубок и с легкой ноткой злости. Защитной. И я люблю его за это еще больше.

— Сейчас она ведет себя не как хорошая подруга. Но вообще-то она — да. Обычно. Или раньше была.

— Ты заслуживаешь большего, Бридж. Гораздо большего. Во всем.

У меня сжимается живот и перехватывает дыхание — его слова как бальзам, в котором я так часто нуждаюсь, даже не осознавая этого.

Я люблю тебя, хочу сказать я. И чувствую, что умираю от этого.

Уилл открывает рот, чтобы что-то сказать, но его перебивает настойчивое дрожание в кармане. Он опускает голову между плечами и тяжело вздыхает, явно раздраженный.

— Извини, — почти рычит он, вытаскивая телефон. — Мой начальник постоянно сидит у меня на шее. Сегодня он… — Но он обрывается на полуслове, увидев имя на экране. Лицо мгновенно смягчается. — Черт, это мама. Мне надо ответить.

— Конечно, без проблем.

С извиняющейся улыбкой он встает и выходит из винного бара, оставив пальто на сиденье. К нам подходит официантка и спрашивает, не принести ли еще бутылку, но я отказываюсь. Сегодня всего лишь понедельник, и хотя я сейчас злюсь на работу, увольняться из-за похмелья мне не хочется. Я ведь люблю её, в конце концов. Просто у нас сейчас сложный период. Мы растем. Набираемся характера.

Когда Уилл возвращается, его брови нахмурены от беспокойства.

— Прости за это, — говорит он, снова усаживаясь напротив. — Мама напомнила, что мне нужно поехать в Коннектикут на выходных — у нее день рождения.

— У твоей мамы день рождения в эти выходные? — я мгновенно выпрямляюсь на стуле, воодушевленная. — Я обожаю дни рождения!

Он наконец улыбается.

— Конечно, обожаешь.

— Когда именно?

— В эту пятницу.

Я вздыхаю от восторга.

— День святого Валентина!

Он улыбается еще шире и качает головой.

— Ага, день святого Валентина.

— Это так круто!

— Если ты так считаешь.

— Боже, она что, устраивает вечеринки в стиле Дня святого Валентина каждый год? Я бы точно устраивала! — В моей голове уже взрывается фейерверк из розовых и красных декораций, повсюду блестки, сердечки на каждой поверхности и гирлянды, свисающие с каждого угла.

Уилл захлебывается смехом.

— Нет, на самом деле это первый раз за несколько лет, когда она вообще захотела что-то праздновать. Подруги устраивают ей вечеринку в субботу, и она просто хотела убедиться, что я знаю когда.

— Здорово!

— Правда? — он морщится. — Там будут только женщины — её подруги — и их дети, все младше меня минимум на десять лет. Я, конечно, рад, что мама наконец-то в настроении праздновать, но меня совершенно не радует перспектива провести весь день на самой «девичьей» вечеринке в мире, окружённым людьми, которые будут снова и снова задавать одни и те же глупые вопросы: «У тебя есть девушка?», «Когда ты женишься?», «Как работа?», «Чем занимаешься?» — он переходит на писклявый фальцет, и я заливаюсь смехом. — Нет-нет. Спасибо, не надо. Это будет кошмар, — заканчивает он уже своим обычным голосом.

— Зато торт! — вскрикиваю я так громко, что несколько столиков оборачиваются и бросают на меня осуждающие взгляды.

— Ни одно количество торта не компенсирует вечер такого рода допросов, — говорит он, ухмыляясь.

— Это невозможно. Даже плохой торт лучше, чем никакого. Но если это такой стресс, возьми с собой кого-нибудь. В качестве буфера, — говорю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Свидание, Бриджит? Мы же не хотим, чтобы он шел на свидание с кем-то другим! Ну да, мы хотим, чтобы он был счастлив. Но можно хотя бы дождаться, пока мы его переживем?

— Ты пойдешь со мной?

Я замираю на секунду.

— Я? Я… Я имела в виду кого-то, кто тебе нравится. Кого-то, кого ты мог бы рассматривать как девушку или вроде того.

— Я же говорил тебе, что я не хожу на свидания. И я не собираюсь брать какую-то случайную девчонку из приложения на семейное мероприятие. Это прямое приглашение к драме. Лучше я возьму тебя.

— Я… Конечно. Если ты хочешь, чтобы я пошла, я пойду. Я, безусловно, в долгу перед тобой. Думаю, я смогу тебя отвлечь. Развеселить. Отбиваться от всех этих дурацких вопросов про твою личную жизнь, работу и всё такое. Это будет моей благодарностью за то, что ты уже дважды за неделю спасал меня. Честно, не знаю, как бы я без тебя справилась.

— Бридж. Тебе не нужно идти из чувства долга. Серьезно, я здесь потому, что хочу быть рядом.

Я улыбаюсь.

— И я это знаю.

— Я приглашаю тебя, потому что хочу, чтобы ты была там.

— Но ещё и потому, что тебе нужен буфер.

Он смеется.

— Конечно, Бридж. Как скажешь.

— Это всего на день, да? Мне не придется искать кому оставить Джинджер?

— Всего на день. Но… если ты всё-таки решишь пойти… — он обрывает себя, сглатывает и качает головой.

— Что?

Уилл глубоко вдыхает и смотрит прямо мне в глаза.

— Пойди потому, что сама хочешь. А не потому, что я попросил.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не расплыться в слишком широкой улыбке.

— Хочу.

— Отлично, — говорит он и, отпустив мою руку, заказывает счет.

Уилл

Именно так он когда-то представлял себе, как приведет ее домой и познакомит с матерью впервые.

Только это совсем не то.

Она не его, хотя он — несомненно её. И он до сих пор не рассказал ей всей правды, даже после того, как кончиками пальцев выводил на её коже извинение.

Уилл определенно начал влюбляться в неё. И пусть он не может отдать ей всего себя так, как ему бы хотелось, это он дать может. Всё, что ему нужно, — это сделать так, чтобы она никогда не узнала правду. Всё, что ему нужно, — это не дать никому сорвать его маску.

Он не может рисковать и потерять Бриджит из-за глупого недоразумения, которое разрослось до чего-то огромного. Она сама сказала: ей тяжело принимать даже безобидную ложь. Что же будет, когда она узнает правду?

При одной этой мысли Уилла пробирает дрожь.