Веселье — всего лишь слово из Семи букв.

За пределами этого города полно пекарен, которые клянутся, что их бейглы не хуже нью-йоркских. Они обещают ту же текстуру и вкус, тот самый идеальный хрустящий первый укус, когда ты впиваешься зубами в еще теплую булку. Они даже осмеливаются утверждать, что ты почувствуешь себя прямо в сердце Нью-Йорка.

Они будут много чего говорить, как и люди. Но позволь мне прямо сейчас сказать тебе одну простую вещь об этих местах и брендах: они врут. Потому что ни один бублик на свете не сравнится с тем, что ты купишь в своей любимой лавке на углу в Нью-Йорке. Ни одна пекарня за пределами пяти районов не сможет добиться такого же качества и вкуса. А еще, хоть существует миллион разных начинок и сочетаний, здесь ты никогда не промахнешься с заказом. Настоящие ньюйоркцы знают: один горячий бублик с идеальной начинкой способен перевернуть твой паршивый день к лучшему.

И все же даже мой любимый вариант — сильно поджаренный бублик с маком, толстый слой сливочного крем-сыра с зеленым луком и ломтики хрустящего бекона от ребят из любимой забегаловки — не способен спасти мое настроение в это пасмурное субботнее утро.

Я стараюсь. Господи, как же я стараюсь. Потому что этот бублик (и кофе) купил мне Уилл. Потому что это он предложил пройтись по району и поговорить. Потому что я не хочу, чтобы он увидел, как мне паршиво после той невероятной ночи, которую мы провели вместе. Потому что, как бы сильно я ни хотела быть с ним, я не хочу рисковать и потерять его вовсе. Лучше уж я буду страдать молча, лишь бы мы продолжали вращаться в одной орбите. Поэтому я терплю боль и киваю, когда он предлагает принести мой любимый заказ «чтобы развеять неловкость и снять напряжение», как он сказал.

Но чем дольше мы бродим без цели по городу, жуя бублики, тем сильнее я начинаю сомневаться в его плане. Его телефон то и дело вибрирует, но Уилл не отвечает — хотя и не может игнорировать его полностью. Это, разумеется, заставляет меня зацикливаться на том, кто же там ему пишет. Заставляет подозревать, что он воспользуется этим как поводом сбежать. И напоминает мне о том, с какой скоростью он отвечал на мои сообщения. Еще пару недель назад я думала, что это из-за меня. Что он так же рад говорить со мной, как и я с ним, и потому всегда держит телефон под рукой. А теперь я чувствую себя идиоткой, потому что, возможно, он просто один из тех, кто не выпускает телефон из рук.

Это не я. Я не такая. Я не из тех, кто сидит хмурой, дует губы и мечтает, чтобы все было иначе. Я из тех, кто принимает, ищет позитив и двигается дальше. И все же мне кажется, что на этот раз это будет сложнее, чем тогда, когда я узнала обо всем, что делал мой бывший.

— Вкусный бублик? — спрашивает он, когда мы садимся на скамейку.

— Угу, — говорю я, с трудом прожевывая огромный кусок. Быстро глотаю и добавляю: — Спасибо еще раз. У меня дома почти ничего нет.

Уилл улыбается и делает глоток кофе.

— Без проблем. Я сам умираю с голоду и подумал, что тебе понравится хороший бублик. Ты ведь говорила, что это твое любимое место?

Он такой милый. Такой милый и, черт, мне кажется, я всего в миллиметрах от того, чтобы влюбиться. Нет, не влюбиться — рухнуть в любовь. Именно рухнуть — куда точнее описывает то, что происходит.

Это очень опасная игра.

— Да, — улыбаюсь я и киваю, засовывая в рот еще больший кусок, чтобы не сказать чего-то глупого. Чтобы не задать неправильный вопрос. Почему я тебе не нравлюсь? Мы ведь могли бы быть вместе. Мы бы были чем-то большим, чем просто невероятный секс, который у нас был прошлой ночью.

Телефон Уилла снова вибрирует, но на этот раз не перестает. Он раздраженно вздыхает, достает его и смотрит на экран.

— Все в порядке? Может, тебе надо ответить? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нет. Просто… Мне, кажется, нужно скоро вернуться в офис.

— Серьезно? Сегодня же суббота!

Он тяжело вздыхает.

— Знаю, но у меня еще куча работы. Вчера я ушел пораньше, и…

— Прости. Я не хотела отрывать тебя от чего-то важного.

— Что? Нет, не извиняйся. Ты важна. То, через что ты проходила, было важнее. Я хотел быть рядом с тобой. Хочу. Я знал, на что иду. Просто теперь мне приходится расплачиваться за это. — Он чешет затылок, глядя на сообщения. — Прости, но если я не отвечу сейчас, они не прекратят.

— Твой босс? — очевидный вопрос.

Уилл смотрит мне прямо в глаза, и после короткой паузы кивает.

— Да. В последнее время он особенно требовательный.

Он разблокирует телефон и несколько минут яростно печатает. А я тем временем пытаюсь снова включить свой «режим серебряной подкладки». Смотрю по сторонам, стараюсь найти что-то, что можно оценить. И хотя солнце впервые за долгое время выглянуло из-за туч, холод будто кусает кожу еще сильнее. Обычно я обожаю наблюдать за людьми и наслаждаться этим городским многообразием, но сейчас толпа меня подавляет. Такое ощущение, что я потеряла свою суперспособность видеть хорошее и теперь меня засасывает в суровую реальность, которую я раньше отказывалась признавать.

Мне это не нравится.

Он стонет и откидывается на спинку скамейки, глядя в небо. Убирает телефон в карман и молчит.

— Рискуя показаться капитаном Очевидность, ты выглядишь напряженным, — замечаю я.

Он коротко смеется, но чуть больше света возвращается в его глаза.

— Можно и так сказать. — Он кивает. Вздыхает. — Моя работа…

Я изучаю его лицо, замечая усталость в глазах, которая уходит гораздо глубже, чем просто поздняя ночь, проведенная вместе. Это не следствие тяжелой недели или даже месяца. Всякий раз, когда мы говорим о работе, он выглядит… смертельно уставшим. Истощенным, словно выжатым досуха.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Эту работу. Ты ее ненавидишь. Почему ты до сих пор здесь? Ты умный и харизматичный. Мне кажется, ты мог бы очаровать самого сложного человека на свете так, что он в ту же секунду отдал бы тебе ключи от своей империи. Ты из тех, кто может добиться чего угодно. А ты занимаешься тем, что тебе очевидно ненавистно. Даже с учетом нынешней экономики ты все равно идеальный кандидат. Почему бы не поискать что-то другое, в другой сфере? Или ты уже ищешь? Ты ведь не хочешь заниматься этим всю жизнь, правда?

Он плотно сжимает губы и отводит взгляд. Я чувствую себя полной идиоткой.

— Прости. Я не хотела лезть не в свое дело. Слишком личный вопрос.

— Нет, все нормально. Это же ты, Бриджит. Кто угодно другой — и я бы не стал это обсуждать.

Что-то в этих словах, именно это «Это же ты», пробирает меня до глубины души. Настолько, что я почти таю, несмотря на тридцатиградусный мороз.

— Если честно, я вообще не хочу иметь ничего общего с модной индустрией. Думаю, это и так очевидно. Эта работа родилась из чистой необходимости. Или скорее отчаяния. И я дал обязательство, которое должен выполнить, так что просто так уйти не могу… — Он вздыхает. — Слишком многое поставлено на карту.

— Ты ее ненавидишь.

Он смотрит мне прямо в глаза и шепчет:

— Да. Очень сильно. Но не столько из-за самой работы. Скорее из-за того, что она символизирует. А в последнее время я начал ненавидеть ее еще и по другим причинам.

— Что это значит? — Мы теперь говорим загадками?

— Это значит, что… В двух словах, это не то, чем я хочу заниматься, и не с теми людьми, с которыми хочу быть рядом. Совсем не то. Да, я, наверное, неплох в своей работе. Я ведь недавно получил повышение, прямо перед тем, как мы познакомились. Так что вот. Но, если честно, это для меня ничего не значит. Вообще ничего, если в этом нет смысла.

— Тогда чем бы ты хотел заниматься? — спрашиваю я, стараясь приободрить его улыбкой. И это почти срабатывает — уголки его губ чуть заметно поднимаются от моей уверенности в его силах. — Ты достаточно умен и способен, чтобы найти дело по душе.

Честно говоря, кто бы не нашел этого мужчину обаятельным? Да, его внешность достойна Голливуда, но его характер не имеет себе равных, его сердце — единственное в своем роде, а его ум — бесконечный источник моего восхищения.

Уилл молча смотрит на стаю голубей, дерущихся за крошки всего в нескольких шагах от нас. Не думаю, что я задала ему особенно сложный вопрос, но ответить он решается не сразу.

И когда наконец отвечает, то после очень глубокого вздоха.

— Думаю, дело не в этом. Не в том, что я внезапно оказался в клетке, из которой мне не выбраться, если ты об этом.

— Тогда что ты имеешь в виду? Почему Уилл Джейкобс чувствует себя в ловушке, если со стороны кажется, будто весь мир у его ног? Кроме того большого обязательства, о котором ты говорил. Чем ты занимался до этой работы?

Он снова тяжело вздыхает, берет мою руку в обе свои и, только после этого, встречается со мной взглядом. По венам разливается приятное тепло. Я чуть оседаю на скамейке от этого восхитительного прикосновения и про себя молюсь вселенной, чтобы он никогда не отпускал мою руку.

— Я… раньше преподавал. Математику. В старших классах. Продвинутый курс.

Я тихо вздыхаю от удивления — что? Уилл Джейкобс в роли учителя, формирующего молодые умы? Это, возможно, даже сексуальнее всех предыдущих его воплощений, которые я видела и знала до этого момента.

Хотя… вариантов, с чем сравнивать, у меня теперь немало.

С трудом сдерживая внезапное и совершенно неконтролируемое желание броситься на него прямо здесь, на людях, я делаю глоток остывшего кофе.

— Я… не ожидала.

Уголок его губ поднимается в ленивой полуулыбке.

— А чего ты ожидала от моей прошлой жизни?

— Не знаю… Может, стриптизера? У тебя вполне подходящее тело.

Он заливается громким смехом, и напряжение будто физически уходит из его тела вместе с этим звуком. Он переплетает пальцы своей руки с моей — и я перестаю дышать. Что это вообще? Так друзья себя ведут? Боже, зачем я вообще спала с ним. Мой мозг — полный хаос.

— Стриптизера? Неа. Координации не хватит.

Ты прекрасно справлялся с координацией прошлой ночью, чуть не вырывается у меня.

— Преподавание тебе нравилось? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь выровнять дыхание, пока оно окончательно не сорвалось. Моя реакция на это невинное прикосновение больше подходит героине викторианского романа, словно это самое скандальное событие в высшем свете.

Он хмурится, даже не догадываясь о той буре, что творится во мне.

— Не особо. Это ужасно с моей стороны, да? Сказать, что мне не нравилось?

— С чего бы?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Разве не все должны считать работу с детьми чем-то возвышенным? Делает ли меня ужасным человеком то, что я просто… оказался там случайно? Я, в общем-то, люблю детей. Очень хочу завести одного, когда встречу ту самую женщину. — Его взгляд вспыхивает, щеки розовеют. — Но учить старшеклассников было кошмаром.

Я фыркаю, потому что прекрасно могу это представить. Мы ведь все когда-то были подростками.

Чтобы подбодрить его, я сжимаю его руку.

— Думаю, это делает тебя человеком. И это нормально — не считать одной из самых сложных профессий в мире удовлетворяющей. А преподавание — это действительно одна из самых тяжелых и неблагодарных работ.

— Да. Не знаю. Мне просто нужно многое прояснить для себя.

— Нам всем нужно, — смеюсь я.

Уилл улыбается мягко, но его слова звучат твердо:

— А ты идеальна. Страстно относишься к своей работе, к жизни, к своим увлечениям и своей кошке.

Я улыбаюсь, услышав про Джинджер.

— Которая, кстати, уже наполовину в меня влюблена, — добавляет он.

Как и я. Уверена, я уже наполовину влюблена в тебя.

Я смеюсь, пряча боль, и наслаждаюсь его комплиментами.

— Как ты это делаешь, Бридж? Как продолжаешь идти вперед, когда все кажется невозможным? — его голос становится серьезнее, интонация меняется.

Мне это не нравится.

— Я же говорила. Всегда смотреть на светлую сторону. Искать серебряную подкладку. Иначе все может очень быстро стать очень темным.

Уилл смеется.

— Твоя серебряная подкладка.

— Именно, — говорю я с улыбкой, пользуясь этой короткой легкой паузой, чтобы осторожно освободить руку. Еще немного и я привяжусь к этому чувству близости окончательно.

Он смотрит на свои теперь пустые руки, и я замечаю, как он сжимает их пару раз, прежде чем засунуть в карманы пальто.

— В любом случае, серебряных подкладок много. Я знаю, что мне повезло. Просто…

— Это сильный стресс, — мягко произношу я. Потому что это нормально — чувствовать себя несчастным, даже если в жизни есть и хорошие вещи.

— Да. И это особенно бесит, потому что обычно я снимаю стресс в зале, но в последнее время и это не помогает. — Уилл вздыхает и проводит рукой по волосам.

Я морщусь.

— Бр-р. Не понимаю, как вы, спортоманы, находите удовольствие в боли.

Он снова смеется и чуть расслабляется.

— Мне нужны эндорфины. Не понимаю, почему люди не любят получать естественный кайф. — Я бросаю на него взгляд, и он улыбается. — А ты что делаешь, чтобы расслабиться? — спрашивает он, откусывая большой кусок бублика и улыбаясь сквозь него.

Я фыркаю.

— Не-ет. Я тебе не скажу. Это стыдно. — Щеки вспыхивают, и их жар контрастирует с ледяными порывами ветра.

— Что? Почему стыдно? Разве что это что-то суперзанудное вроде сборки моделей Star Trek, иначе не вижу, что тут может быть плохого.

— Это не мое хобби, но я вообще не считаю его стыдным! Треккеры тоже люди.

Он смеется и качает головой, доедая бублик. Что-то в моем ответе его явно радует.

— Ты права. Люди. Прости. Но если не модели, то что?

Я вздыхаю, заворачиваю оставшуюся половину бублика в вощеную бумагу и убираю в сумку.

— Это глупо. Но… я смотрю видео, где украшают печенье. — Я плотно сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. — Часами. Часами подряд смотрю видео с оформлением печенья в соцсетях. Вот так я расслабляюсь.

Он хмурится.

— Типа… про выпечку и посыпки и всё такое?

— Не посыпки. Ну ладно, иногда и посыпки тоже. Но я имею в виду профессиональные видео. С особой глазурью — она называется «королевская глазурь». На что-то в этих линиях и заливке невероятно приятно смотреть. Как они создают потрясающие детали. А еще помогает смотреть, как оформляют торты. Как кондитеры так легко выравнивают крем по поверхности торта. Или как они делают рюши из крема с помощью насадки — это вообще безумие. Сейчас мне особенно нравятся торты в винтажном стиле.

Уилл прыскает от смеха и поворачивается ко мне, закидывая руку на спинку скамейки, чтобы видеть мое лицо.

— Печенье и торты? Это лучший способ тебя расслабить? — Я гордо киваю. — А ты не думала заняться этим сама, вместо того чтобы смотреть видео?

— Боже, нет. Овладеть этим — это только лишний стресс. Нет уж. Я не хочу знать, как делается колбаса.

Его улыбка — красивая и теплая, и даже смеясь, он вовсе не считает это глупостью.

— Знаешь, что забавно? — говорит он. — Иногда мне кажется, что после всех наших разговоров я уже знаю о тебе всё. Как будто, хотя мы знакомы меньше двух месяцев, мы знаем друг друга целую вечность. А потом узнаю о тебе что-то новое и… — он качает головой, будто поражённый моей странной одержимостью. — И мне это нравится. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Мне нравится это ощущение близости, что я знаю тебя, а ты знаешь меня. Но мне также нравится узнавать о тебе что-то новое.

Я ухмыляюсь, но внутри сердце мечется как безумное. Ломается и тут же снова собирается — от одних и тех же слов. Как это вообще возможно?

— Я тоже не хочу, чтобы это закончилось. Думаю, нам еще многое предстоит узнать друг о друге. Даже если кажется, будто мы знакомы давно.

Он отодвигает прядь с моего лица, и его улыбка становится мягче. Взгляд меняется — такой же, как в пабе, когда мы танцевали. Тот, что я так явно неправильно истолковала.

— Я рад, что мы все-таки решили встретиться, даже несмотря на все обстоятельства. Всё это с твоей работой — жутко, конечно, но мне правда было чертовски весело прошлой ночью. И этим утром.

Весело. Весело-весело-весело.

Я еще никогда так не ненавидела это слово.

— Мне тоже было весело.

Вот оно — наше новое «нормально».

Уилл

По крайней мере, она все еще в его жизни. По крайней мере, он её не потерял.

Ему просто нужно научиться жить с этой болью — болью от того, что она рядом, но не принадлежит ему.