КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ, ЧТО МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ПОДЪЕЗД МОЖЕТ БЫТЬ ТАКИМ УДОБНЫМ?

Я закрываю глаза и позволяю себе насладиться этой идеальной минутой: руки Уилла на моей талии, моя голова, устроившаяся в идеальной выемке между его грудью и плечом, будто созданной специально для меня, и его запах, которым я дышу, как наркоман. Это Уилл. Целиком.

Его дыхание согревает мое ухо, когда после целого медленного танца в тишине он наконец заговорил:

— Моя мама попала в аварию почти пять лет назад. С тех пор она парализована ниже пояса.

Я замираю и крепче прижимаюсь к нему. Он отвечает тем же — сжимает меня сильнее, словно нуждается в моем прикосновении, чтобы найти силы продолжить рассказ.

— Шёл дождь… даже не дождь — ливень… и… — сквозь шум музыки, разговоров и смеха, сквозь звон посуды, доносящийся с кухни в паре шагов от нас, я отчётливо слышу, как он судорожно сглатывает. — И за рулём был я. Машину понесло по воде, я потерял управление… и просто… разрушил маме жизнь. — Его голос ломается, но он сразу прочищает горло. Всё равно в нем ясно слышны боль, вина и стыд, которые он до сих пор несёт.

Я вцепляюсь в него пальцами, притягивая ещё ближе.

— Уилл, — шепчу я, желая хоть как-то облегчить его боль.

— Я… я не был пьян или что-то такое. Просто потерял управление. Но… — он качает головой и вдыхает мой запах, опуская нос в мои волосы.

— Это была не твоя вина. Совсем.

— Я знаю. Но это не значит, что я не чувствую себя дерьмово из-за этого.

— А с мамой сейчас всё в порядке? Ну… ты сказал, что она парализована, значит, конечно, не совсем. Но… она в порядке?

Он понимает, что я имею в виду.

— Да. Было тяжело поначалу. Очень. Когда начали копиться счета за лечение, всё стало совсем мрачно… — он выдыхает, крепко зажмуривается и качает головой, будто пытается стряхнуть с себя воспоминания. Когда он, кажется, немного берёт себя в руки, продолжает: — Мама была учительницей, так что больших сбережений не имела. Всё, что было, ушло моментально. А папы давно нет — он умер, когда мне было три. Так что мы справлялись вдвоём. Тогда у меня была другая работа, и зарабатывал я мало… — он нахмурено смотрит куда-то мне за спину, потом снова встречается со мной взглядом. — В общем, вот почему я не люблю дождь. Слишком много плохих воспоминаний.

— Я понимаю. И мне очень жаль, что так вышло, — говорю я, и какое-то глубокое инстинктивное желание подсказывает наклониться и поцеловать его в щеку, запустить пальцы в его волосы, чтобы ему стало хоть чуть-чуть легче. Но я не могу. — А сейчас у вас всё хорошо? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься от этих мыслей.

— Да. Она просто потрясающая. Освоилась с инвалидным креслом за рекордное время и делает физкультуру каждый день. Никогда не жалуется. Справилась с этим с удивительным позитивом. Честно, таких, как она, больше нет. В этом она немного похожа на тебя, — он улыбается. — Настойчивая.

— А ты сам? — попадаю я точно в цель.

Он словно оседает у меня на руках, в глазах — такая глубина разрушенности, что мне хочется, чтобы его чувство вины стало чем-то материальным, с чем я могла бы сразиться. У меня нет особых навыков рукопашного боя, но я хотя бы попыталась.

— Моя мать парализована, потому что я не справился с управлением и не смог избежать планирования. Так что нет. Я не в порядке. Но это даже нечестно с моей стороны — ведь не я в инвалидном кресле, — голос Уилла ломается. — Она слишком добра. Постоянно говорит, что это не моя вина и что я не должен терзать себя из-за неё.

У меня скручивает живот от боли, исходящей от него. Каждая клеточка хочет стать бальзамом, который её исцелит.

— Я согласна с твоей мамой. Это чувство вины нездоровое. Смотри на себя… — я качаю головой и отстраняюсь, чтобы приложить ладонь к его щеке, почувствовать подушечками пальцев щетину, колючую, как иголки, впивающиеся в моё уже ноющее сердце.

Мы много касаемся друг друга. Очень много. Это нормально для друзей? Или это алкоголь делает нас такими тактильными? Я-то знаю, почему не могу остановиться — я без ума от этого человека. Но он ведь ясно дал понять ещё недели назад, что не в моём вкусе дело, так почему я чувствую, что он держит меня, словно от этого зависит его жизнь?

— Ты не можешь вечно держаться за это чувство вины.

— Я знаю. Но оно всегда будет моей виной.

— Уилл. Прекрати. Ты несправедлив к себе, — я машинально провожу большим пальцем по его щеке, пытаясь его успокоить.

Он снимает мою руку со своего лица и удерживает её между нами, покачиваясь в такт музыке с мягкой, грустной улыбкой.

— Всё нормально, Бридж. Я почти расплатился за свои грехи.

— Что это вообще значит? — спрашиваю я, не удержавшись.

— Не переживай. Скоро это уже не будет иметь значения.

Я тяжело выдыхаю, на грани того, чтобы взорваться и потребовать, чтобы он перестал говорить загадками, но что-то меня останавливает. Не знаю — то ли алкоголь, то ли музыка, то ли мягкий полумрак, то ли тепло его объятий. Я теряюсь в его нахмуренных бровях, в темных глазах и решаю не давить дальше. Вместо этого ловлю себя на мысли: его губы всего в каких-то сантиметрах от моих. Стоит лишь приподняться на цыпочки. Всего чуть-чуть потянуться и…

Но медленная песня заканчивается, сменяясь быстрой и жизнерадостной; толпа вокруг начинает двигаться активнее, сталкиваясь с нами, и волшебство, что было на грани случиться, рассыпается. Словно проснуться ото сна, из которого не хочешь возвращаться. И я почти стону от отчаяния, чувствуя, как его руки соскальзывают с моей талии, видя, как уголки его губ опускаются, и слыша его голос сквозь шум, когда он говорит, что уже поздно и ему пора домой… но может ли он сначала проводить меня до дома?

Сдержав слово, он провожает меня пешком от самого Гармент-дистрикта до адского перехода на Таймс-Сквер, а потом ещё и едет со мной в поезде до Чайна-тауна. Я говорю ему, что это вовсе не обязательно, что со мной всё будет в порядке, но его с края этой скалы не столкнуть. А это именно скала — потому что я чувствую: мы стоим на краю чего-то опасного.

Наша дружба снова изменилась, но теперь в ином направлении. Я и раньше понимала, что испытываю к Уиллу совсем не дружеские чувства. Но сейчас всё иначе. Мы почти поцеловались. А он отстранился.

Мне хочется провалиться сквозь землю — нет, вырыть себе яму и закопаться в ней на глубине километра. Хочется не видеть больше никого — ни его, ни вообще людей — после того, как глупо и нелепо я себя повела. Он только что рассказал мне о трагедии с матерью, поделился чем-то огромным, а я едва не поцеловала его!

Я, без сомнения, идиотка космического масштаба.

Неудивительно, что он не хочет иметь со мной ничего общего.

За пару кварталов до моего дома, пока в голове прокручиваются все унизительные способы, которыми я успела себя опозорить, я громко выдыхаю.

— Бридж? — он останавливается прямо посреди тротуара и мягко берёт меня за руку. — Ты в порядке?

Я натягиваю улыбку, потому что, помимо неконтролируемого желания поцеловать друга, я ещё и не могу справиться с неконтролируемым желанием вздыхать, вполне управляемой функцией организма.

Я — катастрофа. Абсолютный кошмар. Я вымотана, разбита и с разбитым сердцем. И всё же он стоит передо мной, холодный влажный ветер треплет его волосы, дождь давно закончился, а в его взгляде что-то такое, чего я не могу разгадать. В любом другом человеке я бы, наверное, легко поняла этот взгляд. Но после всего, что случилось сегодня и за последние две недели, он точно не смотрит на меня с тем чувством, которое я думаю, что вижу. Это просто мои фантазии, убеждаю я себя. Ты видишь это потому, что хочешь это видеть.

— Всё хорошо, — говорю я, выдавливая из себя лучшую из фальшивых улыбок. — Но тебе не нужно провожать меня до самой двери. Со мной правда всё будет в порядке. Я даже могу написать тебе, как только зайду в квартиру. Или поделиться геолокацией, если хочешь.

Он ухмыляется, воодушевлённый моим тоном, но с места не сдвигается.

— Не отказался бы иметь твою точную геолокацию в своём телефоне, когда захочу. Но попытка засчитана — я всё равно провожу тебя домой.

К моему отчаянию, он отпускает мою руку и идёт дальше.

Когда мы поднимаемся на шестой этаж моего дома, я наполовину ожидаю, что он будет задыхаться, но на его лице нет и следа усталости. Впрочем, чему удивляться, учитывая, сколько времени он проводит в спортзале. Но хотя физически он не выглядит уставшим после подъёма, когда я вставляю ключ в замок и собираюсь распахнуть дверь, бросаю на него взгляд через плечо — и замечаю, что он будто бы запыхался. Его щёки горят, одна рука вцепилась в дверной косяк, мышцы напряглись, словно он с трудом сдерживает себя — и контроль над собой, и над всем вокруг.

— Уилл? — выдыхаю я, видя, как его зрачки расширяются, когда он склоняется ближе. Он не касается меня, но я ощущаю его жар по всему телу.

— Сегодня был классный вечер, — наконец выдавливает он, будто каждое слово даётся ему с трудом.

— Мне тоже понравилось. Спасибо. Что пришёл.

— Что угодно. Когда угодно. Стоит тебе понадобиться и я рядом.

Честно говоря, на секунду я почти забываю, зачем мы вообще решили встретиться. Зачем нарушили свои правила и перенесли наши отношения из виртуального пространства в реальную жизнь. Он заставил меня забыть обо всём, что не связано с ним.

— Точно, работа. Спасибо, что выслушал меня.

Он протягивает руку и заправляет прядь волос за моё ухо, следя за движением глазами.

— Ты в порядке? Я могу идти?

Я хватаю его за запястье, не давая отдёрнуть руку, и веду её к себе за шею, туда, где его пальцы вплетаются в мои волосы.

— Ты хочешь уйти? — спрашиваю я, и мои глаза расширяются, когда его взгляд из мягкого и заботливого становится голодным и хищным. Это происходит? Правда? Он ведь, кажется, отстранился тогда, в баре, но сейчас…

Он изучает моё лицо, склоняясь ближе, почти прижимая меня к двери. Его ладонь скользит к моей челюсти, лоб упирается в мой. Я чувствую, как румянец поднимается от груди к шее и добирается до щёк.

Он подносит губы к моему уху и шепчет:

— Ты знаешь, сколько раз я представлял, как провожу языком по этой идеальной, чёртовой коже, просто чтобы попробовать вкус твоего румянца?

Воздух застревает в моём горле, и, кажется, ни грамма кислорода не попадает в лёгкие. Я роняю ключи и сумку на пол, освобождая руки, чтобы обвить их вокруг его шеи. Его ладони проскальзывают под моё пальто к бёдрам, он прижимает меня к двери с глухим ударом, пальцы впиваются в кожу. И тогда я это чувствую: твёрдое и длинное, прижатое к моему животу. И это ощущение восхитительно. Наши губы разделяет меньше сантиметра. Тепло, исходящее от них, почти обжигает. Я стону, извиваюсь, когда он дразнит меня — целует уголок моих губ, скользит языком по нижней губе. Мне едва хватает дыхания, когда он прижимает меня ещё сильнее. Он — хищник, а я — добыча, и мне это чертовски нравится.

— Пожалуйста, — выдыхаю я.

— Пожалуйста что? — шепчет он, целуя кожу у моей шеи. Я закрываю глаза и сглатываю, чувствуя, как его зубы скользят по чувствительной коже, а затем сменяются мягким поцелуем.

— Ты знаешь что, — стону я, в двух секундах от того, чтобы расплакаться. Я хотела этого мужчину, кажется, целую вечность. И по какой-то немыслимой причине он сейчас в моих объятиях. И, судя по его очень твёрдой и очень многообещающей эрекции, он хочет меня тоже.

Пока он целует мою шею, скользя носом вверх и вниз и шепча, что и представить не мог, что я так пахну — Чёрт, Бридж, ты пахнешь лучше, чем я мог мечтать — я не могу сделать ничего, кроме как держаться за его широкие плечи, боясь потерять сознание.

— Уилл, пожалуйста, боже…

— Ты… — он выдыхает, пальцы впиваются в мои волосы, бёдра прижимают меня к двери. — Ты. — Он почти рычит это слово, будто уже одного моего существования достаточно, чтобы свести его с ума.

Наконец он берёт моё лицо в ладони и прижимает свои губы к моим, раскрывая их своими. Я не могу сдержать стон, когда он прикусывает мою верхнюю губу, а потом успокаивает укус языком, или когда я скольжу языком внутрь его рта, и он отвечает рычанием. Я не могу сдержать движения ноги, обвивающей его бедро, подол моего платья задирается, обнажая бедро. Не могу ничего поделать с тем жаром, который пульсирует между моих ног, и думаю: Боже, это будет лучший секс в моей жизни. Лучший секс в истории. Я просто знаю это.

Но сквозь туман желания пробивается звук, который я слишком хорошо знаю. Царапанье и жалобный вой с другой стороны двери. Какой-то материнский инстинкт, о существовании которого я не подозревала, вырывает меня из мыслей о том, чтобы съесть этого мужчину заживо. Джинджер воет и требует еды.

— Чёрт, — говорю я, отстраняясь и пытаясь перевести дыхание. — Мне… мне надо её покормить. Уже почти десять. Давным-давно пора ужина.

Уилл выглядит как воплощённый беспорядок: его волосы растрёпаны, идеальные губы покраснели и припухли. Рубашка каким-то образом оказалась навыпуск, пальто наполовину сползло с плеч. Когда это успело произойти? Он пытается осмыслить мои слова и это занимает у него какое-то время.

— Джинджер?

— Ага, — я прочищаю горло и провожу рукой по волосам.

— Точно. Твоя кошка. Ладно. Мне… мне уйти?

— Нет! — слишком горячо выпаливаю я. — То есть… нет. Заходи. Это не самый роскошный дом, но это дом. И я не хочу, чтобы ты уходил.

Он улыбается и тянется к моей руке.

— Не хочешь?

— Нет. Заходи, я познакомлю тебя с Джинджер.

Уилл

Да, он её поцеловал. Да, теперь ему предстоит прожить остаток жизни с памятью о том, каково это — держать Бриджит в своих объятиях и ощущать вкус её губ (двенадцать из десяти, если что). Но это ещё ничего не значит. Пока нет. Особенно после того, как они когда-то решили держаться в рамках дружбы.

Всё, что произойдёт в ближайшие двадцать четыре часа, наконец определит, кто они друг для друга. В этом он абсолютно уверен.