ПОЛЕЗНЫЙ СОВЕТ: ПОСТАРАЙСЯ НЕ ВЛЮБИТЬСЯ ПО УШИ В СВОЕГО НОВОГО ЛУЧШЕГО ДРУГА

Когда я заканчиваю рассказывать, Уилл залпом допивает остатки пива и ставит стакан на стол с таким грохотом, что на нас оборачиваются соседние столики. Уставившись в поверхность стола, он сжимает челюсти, будто пытаясь удержать слова, а густые брови хмурятся, пока он переваривает всё, что произошло и что впервые заставило меня возненавидеть свою работу. Да, бывало, что другие места мне не нравились. Но ненависти — настоящей, болезненной — я не чувствовала никогда. До сегодняшнего дня. До того момента, как Дженна украла то, над чем я так старалась.

— Уилл? — тихо зову я его и осторожно кладу руку на его предплечье. Это выводит его из оцепенения: он поворачивается ко мне и накрывает мою ладонь своей, потом берёт её обеими руками.

— Ты в порядке? — его голос глубокий, обволакивающий, как тёплое одеяло в дождливый день — уютный, тёплый, успокаивающий. С ним я чувствую: пусть снаружи бушует буря, здесь, рядом с ним, мне ничего не грозит.

— Нет, — отвечаю я, голос предательски срывается. Свободной рукой я хватаю горсть кренделей из миски и яростно их жую, прежде чем поправиться: — Но и да? Это ужасно, и мне кажется, что у меня сердце разбито. Как будто меня предали, и наверное, так и есть. Но... думаю, надо смотреть на это с другой стороны, правда? Моя идея была настолько хороша, что руководитель компании почувствовала необходимость украсть её и выдать за свою. — Я пожимаю плечами и пытаюсь выдавить жалкую улыбку, будто это шутка.

— Перестань. Не пытайся обесценить случившееся, прикрываясь оптимизмом, — его жёсткий тон обрывает меня, словно ведро холодной воды на пылающее сердце, которому я так стараюсь не дать угаснуть. — Умение находить хорошее даже в трудных ситуациях — одна из вещей, которые мне в тебе нравятся больше всего. Но ты не можешь превращать это в шутку. Это неправильно.

Я выпрямляюсь.

— Я не превращаю это в шутку. Просто… а что мне остаётся? Смотреть на светлую сторону — всё, на что у меня хватает сил сейчас.

— Ты можешь на неё пожаловаться. Сказать что-то в отдел кадров. Или поговорить с директором. — Он подзывает официанта за новым пивом, а я лишь фыркаю.

— Ты с ума сошёл? Думаешь, всё так просто? Я должна вот так запросто войти в кабинет директора или HR и заявить, что вице-президент, проработавшая в компании больше десяти лет, украла идею какой-то случайной сотрудницы, которая работает здесь меньше полугода? И кому они, по-твоему, поверят? Неопытной девчонке, у которой было больше работ, чем пальцев на руках, или женщине с десятилетним стажем, причём не только в этой сфере, но и именно в этой компании?

Он садится ровнее, челюсть напряжена от решимости.

— То, что она сделала, — неправильно. И когда ты покажешь им все свои расчёты и исследования, они поверят тебе.

Я закатываю глаза.

— Ты не понимаешь, да? Так всё не работает. Иначе моя начальница уже сказала бы то же самое, что и ты.

Официант приносит пиво, и Уилл облокачивается на спинку стула.

— Я понимаю. Поверь, понимаю. Но я не хочу, чтобы с тобой так обращались. Когда мы познакомились, мне так нравилось, как ты горишь своей работой и этой индустрией — которую я, признаться, терпеть не могу. И мне больно видеть, что это тебя ломает. Меня бесит, что ты впервые столкнулась с обратной стороной этой сферы, и я не хочу, чтобы это лишило тебя твоего света.

— Лишило света? — уголки моих губ непроизвольно поднимаются, щеки заливает румянец.

Он думает, что во мне есть свет? И прежде чем я успеваю остановиться, улыбка превращается в глупую ухмылку. Даже посреди этого тяжёлого разговора Уилл умудряется зажечь во мне огонь, как новогоднюю ёлку. Мысли ускользают к нашим флиртующим перепискам, и я понимаю, что скучаю по ним. Хочу их вернуть.

Уилл опускает взгляд в стакан и прочищает горло.

— Ты понимаешь, о чём я. Ты почти раздражающе позитивна, — улыбается он краем губ, но взгляд остаётся серьёзным. — Но мне кажется, люди вроде тебя в этом мире необходимы, чтобы сохранять баланс. Как вегетарианцы.

Я прыскаю со смеху.

— Вегетарианцы? Что за чушь?

— Ну ты знаешь, — повторяет он, будто эти два слова должны всё объяснить. Его щёки заливает краска, и он улыбается с лёгкой грустью и я чуть не умираю. Потому что, как бы спокойно я ни вела себя снаружи, внутри всё ещё бушует буря: это ведь первая наша встреча вживую, и то чувство, что пронзило меня с головы до пят, никуда не делось.

— Понятия не имею, о чём ты, — говорю я, стараясь спрятать сумбур эмоций. — Я с удовольствием ем двойной бургер из Shake Shack с картошкой фри и ванильным милкшейком. Такая задница не появляется от одной зелени, знаешь ли. Или от пары подъёмов по лестнице в день. — Я смеюсь и нарочно смотрю вниз на свои бёдра. Но тут замечаю, как он резко отводит взгляд, тело его напрягается — будто это движение потребовало от него всей силы воли.

Когда он снова смотрит на меня, то тянется за кренделем и, прожевывая, говорит:

— Во-первых, картошка фри с сыром и милкшейки — это вегетарианская еда. А во-вторых, я использовал «вегетарианца» как метафору твоего позитивного взгляда на жизнь, потому что для человека это не совсем нормально.

— Комплимент, спасибо, — говорю я сухо.

— Мы ведь всеядные существа. Так что если ты — вегетарианец, потому что такая позитивность встречается редко, то мы, реалисты — некоторые скажут, циники — можем быть всеядными или даже хищниками. В зависимости от степени ожесточённости.

— Мне кажется, эта метафора куда сложнее, чем нужно.

— Она имеет смысл, честно. Потерпи ещё чуть-чуть. — Я поднимаю бровь, но он продолжает: — Если исходить из того, что вегетарианцы поддерживают баланс экосистемы и помогают не истощить мир по части животного белка так быстро, как могли бы, то можно сказать, что ты существуешь для того, чтобы поднимать нас своим позитивом и не давать скатиться в депрессию, как человечество скатывается в продовольственный кризис.

— Разве у нас не несколько продовольственных кризисов? — спрашиваю я, стараясь не углубляться в мысли о том, насколько мир испорчен и кто в этом виноват.

Он пожимает плечами:

— Возможно. Но, чтобы уточнить, называя тебя вегетарианцем, я имею в виду, что ты — из тех редких, ярких людей, которых ничего не способно сломить. А в этом мрачном, ожесточённом, чёртовом мире нам нужны такие метафорические вегетарианцы, иначе все мы скатимся в депрессию.

Я делаю глоток вина и перевариваю его слова.

— Это было куда запутаннее, чем требовалось.

Он закатывает глаза.

— Но ты поняла, что я имел в виду?

— Ну… да, наверное.

— Тогда какая разница?

Я смеюсь в бокал, и его улыбка становится шире.

— Хорошо, но если ты хочешь, чтобы я оставалась «яркой и сияющей», как ты сказал, тогда почему ты злишься, что я стараюсь смотреть на светлую сторону?

Уилл мотает головой так резко, что в моём слегка подвыпившем состоянии мне становится страшно, что она вот-вот отвалится.

— Нет. Это не одно и то же. Смотреть на светлую сторону и ничего не делать, когда с тобой поступают подло, — разные вещи. А именно это ты сейчас и делаешь. Ты не можешь просто оставить всё как есть, забыть про Дженну и продолжить работать, как будто ничего не случилось.

Я покусываю нижнюю губу, ощущая соль от кренделей — она куда лучше подошла бы к пиву, чем к этому дрянному вину.

— Хочешь, я поговорю с Леной? Или ещё с кем-то? — серьёзно спрашивает он.

Я взрываюсь смехом, уверенная, что он сейчас рассмеётся вместе со мной и скажет, что пошутил. Но в ответ — только каменное лицо.

— Что значит «поговорить с кем-то»? Что ты вообще можешь сделать? Во-первых, ты даже не работаешь в моей компании. Во-вторых, ты ведь… ну, руководитель среднего звена, да? И в финансовом отделе. Что ты собираешься предпринять?

Он поджимает губы.

— У меня есть варианты.

— Какие ещё варианты? Хотя я до сих пор толком не знаю, чем ты занимаешься в Stevenson и, честно говоря, всё равно бы не поняла, потому что финансы точно не моя сильная сторона, — я уверена, что ты не сможешь за меня «отомстить». Или как ты это называешь. — Мы не вдавались в детали его работы — он держится настороже, и я понимаю почему: не хочет пересечь границы корпоративной тайны. Я тоже не хочу. И тут до меня доходит… — Вообще-то, если мы собираемся продолжать дружить, нам нужно установить какие-то правила насчёт работы. Всё, что не касается наших официальных переписок или общих жалоб на день, должно оставаться за пределами наших отношений.

Уилл заметно оживляется.

— Звучит… как отличная идея.

Я улыбаюсь.

— Я поняла, ты нервничаешь, боишься сказать лишнее. И, наверное, мне и самой не стоит обсуждать с клиентом рабочие вещи, даже если это ты. Логично.

— Ага, — выдавливает Уилл, улыбаясь натянуто и явно чувствуя себя не в своей тарелке. Он отводит взгляд и проводит обеими руками по волосам.

Он не решается встретиться со мной глазами, пока я не зову его по имени и не прошу посмотреть на меня.

— Я знаю, ты хочешь помочь, — говорю я, — но на самом деле ты ничего не можешь сделать. Мне остаётся только смириться с тем, что начальник моей начальницы — мудак, и научиться с этим жить. Если, конечно, я вообще останусь в модной индустрии.

Он вскидывает взгляд.

— Если останешься? — глаза Уилла округляются. — Нет. Ты обязана остаться. Мы знакомы меньше двух месяцев, но я уже знаю, как ты любишь свою работу. Прекрати. Ты не можешь позволить этому повлиять на твоё будущее. Ты не можешь позволить ей победить.

Я устало вздыхаю.

— Я не собираюсь увольняться, — признаюсь я. — Просто... не знаю. Устала. Всё болит. И чувствую себя преданной.

Он шумно выдыхает и качает головой, хмуря брови.

— Хотел бы я, чтобы ты позволила мне помочь.

Измотанная, я смеюсь.

— Уилл. — Больше я ничего не говорю, просто тянусь и беру его руки в свои. Мы оба смотрим на них — на то, как естественно они переплетаются.

— Ты всегда рядом, когда мне плохо. А я хочу быть рядом, когда плохо тебе, — говорит он и большим пальцем проводит по тыльной стороне моей ладони. Его щёки порозовели.

— Правда? — глаза наполняются влагой, и волна эмоций наконец достигает пика.

— Конечно, — улыбается Уилл, сжимая мои руки. Он выдыхает и смотрит прямо в глаза — так пристально, что я замираю. — Ты так много раз вытаскивала меня из мрака, Бридж. — Его голос наполнен искренним восхищением. — До тебя я держался на волоске. Но ты показала мне, что есть другой путь, понимаешь? Да, работа отвратительна, но я сам создавал себе токсичную среду, зацикливаясь на том, как сильно её ненавижу. А может, если я сосредоточусь на хорошем и буду напоминать себе, зачем я там на самом деле, я смогу продолжать столько, сколько нужно.

Его слова кружат голову своей теплотой. Но последняя фраза заставляет меня насторожиться.

— «Столько, сколько нужно»? Что это значит?

Лицо Уилла меняется, становится настороженным.

— Ничего. Я просто имел в виду, что не стоит быть таким негативным всё время. Что, может, несмотря на то что я ненавижу свою работу и не хочу там быть, я сам всё только усугубляю. И я благодарен тебе за то, что ты научила меня этому.

— А. Ну ладно, — отвечаю я, хотя в глубине души хочу спросить ещё. Но его руки всё ещё держат мои — или это я держу его? — и моя кожа будто в огне. А внутри, внизу живота, разгорается тёплое, тягучее чувство — между пупком и бёдрами. И хотя я знала с первой секунды, как он красив, только сейчас я осознаю кое-что куда большее: я хочу его. Сильно. Гораздо сильнее, чем для какой-то глупой переписки с намёками.

Глупая Бриджит. Он же стал твоим лучшим другом. Ты не можешь всё испортить только потому, что тебя к нему тянет. Тем более он же так явно не заинтересовался тобой, когда впервые увидел тебя по FaceTime, помнишь? Забудь и иди дальше. Что ты вообще себе возомнила?

Я выдыхаю и выскальзываю из его рук, отворачиваюсь к окну. Дождь не переставал ни на минуту с самого обеда. Когда я пришла сюда, казалось, погода отражает моё настроение — тьма, мрак и ощущение конца света. А теперь, когда внутри копятся совсем другие виды отчаяния и фрустрации, я задумываюсь, как бы выглядело это состояние в погоде. «Возбуждённая и разочарованная» — не метеорологический термин, верно? Может, жара.

Вздох.

Чувствуя взгляд Уилла, я оглядываю паб, размышляя, что делать дальше. Смотрю, как люди танцуют под музыку, что стала громче к вечеру, как пары обнимают друг друга, покачиваясь в такт, и завидую их улыбкам. Во мне поднимается темная часть, которую я редко выпускаю наружу, — и силы держать голову над водой начинают иссякать. Я зажмуриваюсь, представляю эту темноту и снова запираю её там, где ей место. Глубоко вдохнув, открываю глаза и встречаю взгляд цвета тёмного шоколада человека, который занял каждый уголок моего сознания за последние недели.

— Спасибо, — говорю я.

— За что?

— Что пришёл сегодня. Даже несмотря на дождь.

Его глаза расширяются, спина выпрямляется, мышцы шеи напрягаются.

— Что ты имеешь в виду?

— Дождь. Ты его не любишь. А всё равно пришёл. Я знаю, это было непросто.

Он ошеломлён, его губы приоткрываются.

— Ты знаешь?

Я улыбаюсь.

— Только то, что ты его не любишь.

— Это... долгая история, — бормочет он, опуская взгляд на руки. — Не то чтобы я его боюсь. Просто... плохие воспоминания.

Он переплетает пальцы и сидит, явно неловко себя чувствуя. Мы молчим, пока не сменяется музыка — звучит одна из моих любимых мелодий: медленная, чувственная. Не успев даже подумать, я спрашиваю:

— Потанцуешь со мной и расскажешь?

Уилл поднимает голову, и на его лице появляется медленная улыбка.

— Да. Да, с удовольствием.

Я беру его за руку и веду на импровизированный танцпол — небольшой свободный уголок паба. Обвиваю руками его шею, а он скользит ладонями мне на талию.

Уилл

Боль в его груди разрастается в десять раз за одно мгновение, так что дышать становится почти невозможно. И всё же он предпочёл бы жить с ней вечно, потому что она существует только рядом с ней. Теперь, когда он увидел её, когда держал в своих объятиях, он не хочет больше отводить взгляд. Он всегда будет хотеть, чтобы она была рядом.