Я робко поднял руку, привлекая внимание. Чувствовал себя двоечником, который пытается сбежать с урока, но сидеть и слушать, как меня закапывают и, что характерно, не за что, больше не было никаких сил.

— Э, Ваша честь, а можно в пояснительных целях поподробнее узнать, суровый — это в каком смысле? Меня, товарищ инквизитор, волнует степень суровости. Вот если разобраться: кто здесь реально пострадавший? Разве в таверне посидеть уже за преступление считается? А меня за это хвать под белы рученьки и давай тащить волоком, а потом ещё и голодом морили целый вечер. Нормально по-вашему? Да и свидетели, так называемые, тут такого понарассказывали, что уши вянут. Может, сначала разберёмся, кто тут вообще на кого жалуется?

Брат Себастьян посмотрел в мою сторону с железобетонным спокойствием.

— Значит, ты утверждаешь, что все эти люди лгут?

— Сжечь ведьму! — вдруг завопила Мартаска раньше, чем я успел ответить. — Сама призналась! Сама! Бесовка бесстыжая!

— Правильно! Сжечь! — немедленно подхватил Лайош. — Верно я говорю, люди?

Но люди только боязливо озирались друг на друга и испуганно перешёптывались. Если честно, я даже немного воспрял духом. Лучик надежды хоть на какую-то адекватность забрезжил во тьме суеверной чуши.

— Что ж, глас народный есть глас Господень, — сказал инквизитор, хищно ухмыляясь, и лучик почему-то сразу стал тускнеть. — Коли люди взывают к справедливости — не нам её отменять. А дабы развеять все сомнения, что сие есть истина, ежели душа несчастной достойна милости, так пусть Господь сам явит нам знак.

Жужжащие ханурики заткнулись как по команде, а воздух вокруг стал невыносимо плотным.

— Это произвол! — сорвался я, потрясая Шарлоттиным кулачком. Терять мне было всё равно нечего, а ждать знамения, ясень пень, равносильно добровольному натягиванию петли на шею. — Антинаучные заявления! Все ваши обвинения шиты белыми нитками!

Судьи от неожиданности аж подпрыгнули, а кто-то в зале даже громко и довольно присвистнул. Противный звук эхом отразился от каменных стен.

— Молчать! — вскочил взбешённый брат Себастьян. — За подобную дерзость, богомерзкие деяния, грязные обряды и…

Но закончить он не успел. За церковными стенами раздался жуткий вой, потом хруст дерева, скрежет, грохот, крики. Всё смешалось в нарастающий ком оглушающих, пугающих звуков, с дикой скоростью несущийся к дверям.

Створки на входе вынесло с первого удара и в зал ворвался до одури довольный Пушок, за которым на верёвке волочился здоровенный кол, а может и кусок забора. Разглядеть точнее было сложно из-за самоорганизовавшегося хаоса.

Псина пролетела через весь зал в три прыжка, сбила с ног двух охранников, которые зачем-то попытались его остановить, опрокинула лавку вместе с сидящими на ней крестьянами — те посыпались как кегли — и налетела на меня.

Дальнейшее я помню смутно.

Сначала в меня уткнулось что-то горячее, мохнатое и невыносимо вонючее. Потом лицо накрыл влажный шершавый язык размером с хорошую тряпку. Потом я упал.

— Пушок, — прохрипел я из-под собаки, — хороший пёс. Хороший. Слезь.

Пушок не слез. Зверюга, видимо, решила зализать меня до смерти.

Кусок забора на верёвке задумчиво доехал до судейского стола и ткнулся в него с глухим стуком. В это время в зале стояла такая тишина, что было слышно только то, как моргает брат Себастьян да с липкими хлюпами орудует язык белого монстра.

— Знамение… — выдохнул кто-то в первом ряду.

— А зверь-то какой неведомый да белый… — подхватил другой голос.

— Значится, природа у него ангельская, — громко сообщил очень тощий и очень морщеный дед соседке, — небесный заступник, стало быть, явился. Ты токма глянь, он же как снег чистый! А оттого следует, что Господь его нам указует.

— Чудо! Знамение! — обрадованно загудел зал. — Небесный заступник! Слава Господу нашему!

— Люди! — услышал я громогласного отца Кристофера, который судя по тяжёлому грохоту упал на колени, а может и просто свалился со своего кресла. — Очнитесь! Откройте глаза свои! Дьявол застилает вам очи! Сие Люциферов прихвостень! Вестник бездны! Левиафан во плоти! Писание же гласит…

— Дык это ж Пушок, — раздался смущённый голос Андраша откуда-то из общей массы восторгов. — Никакой он не вестник. Он хороший, добрый. Вы не глядите, что здоровый такой. Тут дело житейское — он покушать не дурак, вот и вымахал на дармовых харчах. Пушок, иди сюда! Не пугай добрых людей.

Пушок немедленно оставил моё лицо в покое, развернулся всем своим могучим корпусом и радостно замолотил хвостом прямо по моим щекам.

Зал ахнул и залепетал с удвоенным восторгом. А пёс вразвалочку потрусил на зов, по дороге смахнув хвостом со стола судейскую стопку бумаг.

— Видите? — с гордостью сказал Андраш, почёсывая разомлевшего Пушка за ухом. — Он смирный.

— ОТСТАВИТЬ! — брат Себастьян грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули свечи. — Немедленно убрать эту тварь из зала! Охрана! Живо! Вон, я сказал!

Пушок вздрогнул, покосился на инквизитора, затем на орущую охрану, которая уже ломилась к нему с двух сторон. Прижал уши, мгновение помедлил и со всех ног рванул к выходу.

Верёвка натянулась. Я не успел даже сообразить, как петля затянулась на щиколотке, а земля уже ушла из-под ног, и я грохнулся прямо на кусок забора.

— А-а-а! Твою налево, больно-то как! — неожиданно для себя я вдруг выяснил, что девочкам тоже, мягко говоря, неприятно, если между большими пальцами ног со всего размаха поймать что-то твёрдое.

И пока я восседал на бревне, как заправский ковбой на необъезженной кобыле, за моей спиной что-то опрокинулось, кто-то завизжал, брат Себастьян ещё что-то кричал, но всё это стремительно удалялось, потому что меня волокло по каменным плитам пола с очень даже приличной скоростью.

— Глеб! Погоди! Куда ты? Я с тобой! — донеслись уже издалека встревоженные слова Вайорики.

— Вайорика, ты чего удумала?! — запыхтел следом Андраш.

— Батюшки святы! Что ж это делается?! — заголосила бабка в двух платках и, судя по топоту, тоже бросилась мне вслед.

— Бабуся! — совсем далеко запричитал Гарик.

— Гарик, ты ж больной! Стой!

— За ним, рубяты! — закончили перекличку голоса криминальных элементов.

А между тем, мы — я, Пушок и бревно — летели по церковному двору, пугая местных монахов и послушников. Бедолаги бросались врассыпную с пронзительными визгами, подкидывая в воздух какие-то тряпки, бумаги и прочую ручную кладь. Один раз мне чуть не прилетело по лбу яблоком, но я успел вовремя сманеврировать.

Псина пролетела через монастырские ворота, даже не сбавив хода. Я выехал следом на своём деревянном коне, зажмурившись и вцепившись в него обеими руками. Камень под ногами сменился травой, трава — какими-то кустами. Кусты нещадно хлестали по бокам, ветки лезли в лицо. Где-то сзади топола целая армия поклонников, а куда нас несло я не имел ни малейшего понятия.

Минут через десять Пушок наконец остановился на небольшой полянке посреди каких-то густых и колючих дебрей, и высунув язык, добродушно повернулся ко мне. Я разжал пальцы и плюхнул на землю своё окостеневшее тело.

— Пушок! — хрипло орал Андраш, влетая в заросли следом. — Стоять! Сидеть! Место!

Волосатик и так уже сидел с видом смирной собачки. Животинка вежливо стучала хвостом по земле при виде каждого вновь прибывшего в наше внезапное укрытие.

После деревенского на полянку впорхнула Вайорика, потом появилась запыхавшаяся бабка в двух платках — непонятно, как она вообще не рассыпалась по дороге — за ней влетел тяжело дышащий Леший с взъерошенным Гариком на руках, красный от бега Жорж и потный Балажко.

Вайорика первой подбежала ко мне и присела рядом.

— Святая дева, храни нас! Как ты? Ничего не болит? — она торопливо ощупывала все части моего тела.

— Живы будем — не помрём, — отмахнулся я от её навязчивой помощи. — Ничего себе, а? Реально чудо какое-то вышло.

— Да какое там чудо, — Андраш, отдышавшись, почесал затылок. — Напужали собачку почём зря. Не привыкший он, чтобы на него так ругались. Испугался, бедолага, вот и дал дёру.

— Хороший пёс, — сказал я с чувством.

Пушок снова стукнул хвостом.

— А откуда он вообще взялся-то?

Паренёк развёл руками, а вот бабка вдруг заёрзала.

— Дык, тут такое дело, милка, это он за мной увязалси, — она покаянно опустила голову и степенно сложила руки. — Как стражники в деревне объявились да народ стали пытать про девицу беловолосую, Лайош из подпола и давай голосить, что всё он знает и всё расскажет, только, мол, выпустите. А как выпустить, коли на крышке така махина сидит? — она кивнула на довольного Пушка. — Ну, я его сальцем и приманила. Так Лайоша и выпустили. А как всех на суд повезли, свидетелями, значится, так он, родимый, следом и побёг. Я его потому там и привязала к столбику во дворе у церкви, чтоб не мешался.

Все синхронно посмотрели на бабку.

— К столбику?

— К столбику, — подтвердила она невозмутимо, и тут же нахмурилась: — Святые заступники! Столбик-то, поди, церковный был! Как бы чего не вышло. Имущество всё ж таки.

— Бабуль, ты не переживай, — усмехнулся я. — Инквизитор сам просил знамение — вот и получил. Какие тут могут быть претензии?

— Да как же? — всплеснула руками неугомонная старушенция. — Кто крадёт у церкви, тот крадёт у Господа.

— А разве мы чего украли? Ну подумаешь, забор немного повредился. Так ведь без злого умысла. Верно?

— Ой, не знаю, милка. Сердце, чегой-то, не на месте. Нехорошо это.

— И то верно, — вновь подал голос Андраш. — Вернуть бы надо.

Я закатил глаза:

— Ну надо, так возвращайте. Только я туда больше не ногой.

— А давайте, — сверкнул единственным глазом Леший, — бабулька и вернёт? Ей одной здеся терять нечего. Неровен час, приставтся не сегодня завтра, а так, почитай, с пользою.

— Ты чего городишь, негодник?! Вот я тебе сейчас покажу пользу! — старушка грозно сдвинула брови и, подняв кулака, решительно пошла на разбойника.

— Эй, ты чего удумала? — заголосил он, отступая и прикрываясь Гариком как щитом.

— Да успокойтесь все! — вдруг топнула ногой Вайорика. — Устроили бедлам! А вы, госпожа, не злитесь на юродивого, — ласково обратилась она к боевой перечнице. — По скудоумию нету у него к возрасту уважения. Не то он сказать хотел.

— Знамо дело, не то, — охотно закивал Леший. — А совсем и другое, да-да.

— Господь свидетель, госпожа, вы среди нас — самая мудрая. А оттого всё по чести святым отцам объяснить сможете. Мол, не со злого умысла, а с божьего знамения случилось такое.

Бабка недоверчиво покосилась на служанку, но кулак опустила.

— Ну, может и верно, — проворчала она после паузы. — Ладно, пойду. Кому ещё такое дело тута доверишь? Идём, милай, отдадим, что взяли, — подозвала она пса, и тот послушно потрусил рядом с её удаляющейся фигурой. Забор на верёвке весело подпрыгивал позади него по кочкам.

— Вот енто женщина, — сказал Гарик с искренним восхищением, глядя им вслед. — А ведь как всё хорошо вышло!

Откровенно говоря, я и сам удивился тому, как Вайорика лихо провернула комбинацию с бабкой, но расслабляться было ещё рано. Второй день отведённого срока перевалил за середину, а я стоял неизвестно где с целой куче непонятно откуда взявшегося народа.

— Так, господа хорошие, — упёр я руки в бока. — Что это у нас здесь за стихийный митинг образовался, а? Вы, вообще, откуда все взялись? С этими двумя — всё и так ясно, — махнул я в сторону Андраша и служанки. — Одна носится со своей миледи, как курица с яйцом, а второй просто дурачок. Но вы, товарищи разбойнички, какими ветром надулись?

Гарик возмущённо вытаращил глаза и от нахлынувшего негодования даже неуклюже сполз с рук Лешего на землю.

— Ты чего, барышня, совсем того этого? Енто ж каждый знает! Ещё бабка моя завсегда говорила, мол, дают — бери, бьют — беги. Вот я и побёг.

— Хм, ну-ну. И кто же тебя, бедолагу, бил?

— Так в том-то и хитрость, что пока никто! — Гарик усмехнулся и многозначительно постучал себя пальцем по виску. — Но я ж башковитый, да и смекалкой не обделённый. Сию минуточку никто, а там, глядь, и найдётся желающий. Видала, как тот усатый на меня зенками пулял, аж побелел весь со злости. Того и гляди кинется. Я и рассудил что к чему, а тут ещё и бабуля дёру дала. Очень мне этим доверие внушила. Я пораскинул мыслишками, раз уж такая женщина текает, значит, дело верное.

— Твоя правда, Гарик, — встрял Жорж, степенно подбоченившись, — мы что, дураки, на месте сидеть, когда все бегут? Знамо дело, неспроста людей к дверям понесло. Раз бегут — значит, и нам надобно.

— Истинно так, — поддакнул Леший. — А ещё мало ли, кто опять на Гарика позариться вздумает, умыкнуть захочет. Мы ж теперь его охраняем. Никому такого не позволим, верно, братва?

— Верно! — хором подтвердили Балажко и Жорж.

Я закрыл глаза и медленно покачал головой. Час от часу не легче. Не было печали — обзавёлся целым набором недалёких криминальных элементов, которые теперь, видимо, считают своим долгом таскаться за мной по кустам и охранять Гарика от воображаемых похитителей.

— Ладно, — выдохнул я, открывая глаза. — Фиг с вами со всеми. У меня сейчас дела поважнее вашей кружковой самодеятельности. Мне срочно надо добраться до Милоша. Кто-нибудь знает, где он сейчас?

Разбойнички переглянулись с какими-то очень подозрительными рожами.

— Это ты про какого Милоша спрашиваешь? — с опаской уточнил Жорж. — Про герцога нашенского?

— Про него самого, — кивнул я. — Другие Милоши мне по барабану.

Воцарилось загадочное молчание. Разбойники обменивались взглядами, как заговорщики на допросе.

— Да ладно вам, братва, — вдруг не выдержал Балажко. — Все знают, что герцог сейчас в замке своего дядьки гостит. Чего скрывать-то?

— Ах ты ж блоха языкастая! — зашипел на него Леший. — Ты чего разболтался, остолоп? Головешкой своей покумекал бы сперва.

— А чего? — насупился молодой.

— А ничего. Тепереча сам отвечать будешь, ежели чего. А тама, кто знает, чего этой вампирше от герцога занадобилось? А ну как чего недоброе замыслила, а на нас потом и подумают!

— Так на нас и так никто не подумает, — резонно возразил Балажко, явно гордясь собственной логикой. — Герцог-то наш, сказывают, от несчастной любви страдает. Мало ли, чего он там сам с собой сделать может, с горя-то. А ещё, братва, я вот чего думаю — это ж какая дурочка такому видному жениху отворот-поворот оформила? — он мечтательно закатил глаза. — Вот был бы я этой дамой-мадамой, так я бы сразу согласился! Сколько добра всякого, считай, что с небу свалилось. А она нос воротит! Ну дела!

Банда согласно закивала, а я горько ухмыльнулся. Ага, конечно, посмотрел бы я на тебя в этой роли. Да такой Балажко уже после первого надевания корсета ласты склеил бы, а про мерзкие танцы с герцогом я вообще молчу. Обидно, ё моё, что местная магия не разрешает поменяться местами со всеми желающим. Вот тогда бы все и поняли, кто из нас дурак.

— Ладно, заканчивайте мечтать о герцогских богатствах, — сказал я уже вслух. — Может, кто из вас знает дорогу до замка?

— Я нет, — развёл руками Балажко.

— Ну, есть такое, — неожиданно тихо проговорил покрасневший до ушей Леший.

Жорж тут же повернулся к нему с интересом:

— Енто с каких пор ты герцогскими замками интересоваться начал, а? Дельце какое скумекал, а с братвой не поделился?

— Да какое там дельце! Замок этот мне без надобности. Там другое, — Леший смущённо заулыбался, — там зазнобушка моя служит.

— Зазнобушка?! — заржал Жорж, хлопнув себя по колену. — У тебя?! Да у тебя ж, окромя одного глаза, отродясь ничего путного не было!

— А может, ему девка эта примерещилась? — подхватил Балажко, ехидно щурясь. — С голодухи-то, оно ж бывает. Сидел человек в лесу, харчей не видывал, вот мозги и заплутали.

— Сам ты примерещился! — окрысился Леший.

— А то я тебя не знаю, — не унимался Балажко. — Поди, ходил мимо замка, слыхал, как девки песни поют про любовь да про разлуку всякую, вот и навоображал себе невесть чего. Со стороны-то всякая баба зазнобушкой покажется, ежели голос приятный.

— Да я с ней разговаривал! — вспыхнул Леший. — Самолично! Амалией её кличут! Прачка она, в замковой прачечной служит, бельё герцогское полощет!

— Амалия! — простонал Жорж с притворным умилением. — Ишь, прям имечко запомнил. А может сам напридумывал? А ты её хоть разочек видел, ну так, чтобы по-правильному? Или всё больше из кустов одним глазом подглядывал?

— Видел! — окончательно разозлился Леший. — И не из кустов вовсе, а как самый что ни на есть приличный кавалер. У озера стоял, бельё ей отжимать помогал!

— Ой, не могу, — Жорж утирал выступившие от смеха слёзы. — Тряпки он ей носил. Кавалер.

Спор грозил затянуться до самого вечера, и я, честно говоря, начинал терять терпение.

— Так, всё, харэ, — пришлось даже хлопнуть в ладоши, чтобы прекратить весь сыр-бор. — Леший, к делу. Дорогу до замка показать сможешь?

Одноглазый всё ещё стоял пунцовым от обиды, но сообразил быстро:

— Сумею, отчего ж не сумею. Только путь неблизкий. А и придём, то за стены нас всё одно не пустят. Амалия моя, она хоть и душевная девка, да только прачка простая. Не ей решать, кого через ворота пропускать, а кого нет.

— А вот об этом не переживай, — улыбнулся я. — Товарищ Шандор мне кое-чем обязан. Всё будет по красоте. Показывай, куда идти.