Я сладко потянулся и протёр глаза кулаками. Честно говоря, не помню, чтобы я так хорошо высыпался с тех самых пор, как оказался в этом теле. Перина, конечно, не мой диван, но после болота, телеги и лавки в таверне — просто рай земной.

За окном было светло, причём, по-видимому, уже давно. Обитель за стенами моей комнаты жила своей жизнью. Я слышал, как по коридорам топали десятки ног, как несколько мужских голосов яростно спорили о чём-то, где-то монотонно бубнили молитву, где-то стучало железо. Возня была куда интенсивнее вчерашнего размеренного шума и, с учётом обстоятельств, это не сулило ничего хорошего. Впрочем, меня пока никто не трогал и я посчитал, что нервничать ещё рановато.

У самой двери кто-то успел поставить медный таз с кувшином и бросить рядом кусок холщовой ткани. Надо полагать, что так здесь представляют себе утренний средневековый душ.

Там же стояла глиняная миска, от которой почти ничем не пахло, что само по себе было подозрительно. Я осторожно подошёл и сунул палец в её содержимое. Нечто серовато-бежевое, густое, с не вызывающими доверия комочками, которые не тонули и не всплывали, оказалось холодным и противно скользким на ощупь. По всей видимости, это должно было быть кашей, но на вид больше походило на то, что кого-то вывернуло в тарелку после ночной попойки.

— Значит, вот о каком недешёвом содержании говорил святоша, — пробормотал я, мрачно разглядывая мутную поверхность варива. — Серьёзная статья расходов, ничего не скажешь. Да из-за одной только этой бурды отсюда стоит сделать ноги и побыстрее.

Я поболтал кашу ложкой в слабой надежде найти кусочки мяса или хотя бы фрукты, но всё оказалось тщетным. Комки перегруппировались и месиво стало выглядеть ещё более омерзительно.

— М-да, — протянул я задумчиво, — гадость какая. Видимо, они всё-таки решили применить пытки.

Я с сожалением отставил миску в сторону и уже было потянулся к кувшину — хоть умыться по-человечески — как вдруг дверь распахнулась без стука.

На пороге стояли двое серьёзных дядечек в таких же кожаных доспехах, как и вчерашние, и с такими же каменными физиономиями.

— Миледи, — объявил первый, — вас ожидают в зале церковного разбирательства.

— Минуточку! — я возмущённо упёр руки в бока. — Во-первых, стучаться надо. А если бы у меня здесь утренние купания были? А во-вторых, — я кивнул на миску, — мне положен завтрак. Вон, полная тарелка стоит. Такая вкуснятина пропадает. Пока не съем, не имеете права меня трогать. Про последнюю волю приговорённого слыхали? Это ж незыблемый постулат прав человека.

Охранники переглянулись. Потом, не говоря ни слова, просто подхватили меня под мышки с двух сторон и потащили в коридор.

— Эй! — мои ноги беспомощно заскребли по полу. — Дайте хоть зубы почистить. Это же негигиенично. Вот распугаю своим выхлопом всех ваших инквизиторов, сами будете виноваты! Вы вообще слышите меня?!

Но, судя по реакции, дядькам было глубоко наплевать на все мои разумные доводы. Меня волочили по бесконечным переходам, как мешок с картошкой. Ноги я в итоге поджал, чтобы не стесать пальцы о шершавую кладку пола.

Вскоре меня позорно втолкнули в зал церковного разбирательства, который, как выяснилось, находился в том самом приземистом здании с решётками, что я заприметил во дворе ещё по прибытии. Просторное помещение со сводчатыми потолками наполовину уходило в землю, а потому было гораздо больше, чем казалось снаружи. Тёплый уличный свет падал косыми полосами из узких окон под самой крышей. Вдоль стен горели факелы, хотя нужды в них особой не было. Видимо, зажгли их для атмосферы.

В дальнем конце зала возвышался длинный стол, за которым сидели трое в тёмных одеяниях с капюшонами, откинутыми на плечи. У среднего на груди особенно ярко блестел массивный крест. Лица у заседателей были такие, будто они отродясь ничему не радовались и в ближайшее время не планировали начинать. По правую руку от них, чуть в стороне, в высоком кресле устроился отец Кристофер со свежей повязкой на голове.

Меня подвели к низкой деревянной табуреточке прямо напротив стола и без церемоний усадили.

Я огляделся и обнаружил, что в зал набилось неожиданно много народа. Товарищи, преимущественно крестьянского вида, расположились вдоль стен на длинных лавках, стоящих рядами, как в кинотеатре. Пришибленные зрители хранили гробовое молчание. Кто-то сжимал в руках шапку, кто-то крестился, не переставая, но большинство с благоговейным страхом таращилось в мою сторону.

Среди запуганной массовки я с удивлением обнаружил знакомые лица.

Больше остальных выделялась белоснежная мина Вайорики. Служанка сидела в первом ряду с намертво сцепленными на коленях руками и остекленевшими глазами. Её каменные плечи неуклюже теребил нахохлившийся Андраш. Судя по его обеспокоенному лицу, это был жест поддержки, который, однако, не вызывал никакой реакции.

В среднем ряду я разглядел воинственно топорщащиеся усы на гаденькой роже Лайоша. Он был, пожалуй, единственным человеком в зале, кто ехидно лыбился, созерцая всё происходящее. Рядом с ним дрожала бабка в двух платках, а с другой стороны гордо вскидывала хорошенький носик Мартаска.

Даже немногочисленная банда Жоржа в полном составе из четырёх гопников и та жалась в углу, стараясь не привлекать к себе внимания. А одноглазый Леший при виде меня почему-то нервно отвёл взгляд в сторону.

Я смотрел на всю эту компанию и пытался понять, каким ветром их сюда занесло. Ладно Вайорика с Андрашем — эти сами нашлись бы. Но Лайош? Гарик? Бабка?

Додумать я не успел — дверь сбоку отворилась, и в зал вошёл брат Йонаш. Он занял место чуть левее центрального стола, открыл папку и негромко, но отчётливо произнёс:

— Именем Святого Трибунала объявляется слушание по делу о богопротивных деяниях, порочащих честь Господа нашего и угрожающих благополучию христианских душ. Председательствует досточтимый брат Себастьян. Присутствие обвиняемой подтверждено. Свидетели явились согласно призыву. Слушание объявляется открытым.

Центровой суровой команды с капюшонами, тот, что выделялся блестящим крестом на груди, медленно поднялся и взглядом голодного удава обвёл всех присутствующих. Кажется, от этого у зрителей на лавках сами собой выпрямлялись спины.

— Обвинение зачитает отец Кристофер, — объявил он голосом ледяного голема и указал жестом на святошу. Тот слегка наклонил голову в ответ и слез со своего кресла, демонстративно поправляя повязку. Ну просто боевой генерал после тяжёлого сражения, честное слово.

Отец Кристофер вышел на середину зала, взял из рук подбежавшего Йонаша какой-то свиток, развернул бумагу и откашлялся. У меня сложилось впечатление, что он специально тянет время, чтобы присутствующие получше могли рассмотреть яйцевидную шишку на его башке под тонкими тряпками.

Наконец, он тяжело вздохнул и загремел на весь зал:

— Перед лицом Господа нашего и сего святого собрания обвиняю маркизу Шарлотту Агнессу Люцию Евандилину Викторию Лукасц в следующих богомерзких деяниях, — он сделал паузу, и я почти физически почувствовал, как стрелка на шкале интереса и страха гостей обители нервно трепыхается на максимальной отметке. — Первое. В ночь на третий день сего месяца, близ болотных угодий, означенная особа напала на меня, смиренного слугу Господня, с применением колдовских чар, лишив меня сознания. Орудием же злодеяния послужил предмет, который сам по себе являет неопровержимое свидетельство нечистой силы! Узрите же!

Отец Кристофер звонко хлопнул в ладоши и боковая дверь снова распахнулась. Из неё, пыхтя и переваливаясь, появились два дюжих послушника. В руках они с трудом тащили здоровенный чугунный котёл. По красным и потным лицам и без объяснения было понятно, что переть такую тяжесть под силу не каждой лошади, не то что человеку.

Зал загудел.

— Позвольте, — неуверенно произнёс кто-то с задних рядов, — да как же такая тонкая девица этакую махину-то подняла? Авось здесь просчёт имеется? Не можно такому случиться.

— Хороший вопрос! — не выдержал я. — Вот именно! Ваще не можно! Мужик дело говорит! Это же подстава чистой воды!

— Молчать! — рявкнул на меня брат Себастьян из-за своего длинного стола. — Принести раскалённые щипцы.

— Щипцы?! — мои глаза округлились сами собой. — Зачем щипцы? Не надо щипцы. Я же просто, ну, для порядка… — и тут же послушно закрыл рот, потому что по взгляду инквизитора было понятно, что ещё одно слово и щипцами дело не ограничится.

— Разумеется, — отец Кристофер поднял руку, призывая к тишине, — сия девица не смогла бы и приподнять котёл. И мы вопрошаем, откуда взяться в руках молодой девы такой силе, ежели не от лукавого? Однако же всем нам доподлинно известно, что колдуньи способны принимать обличье зверя.

Присутствующие синхронно ахнули.

— Я расскажу вам, братья и сёстры, как это было, — произнёс священник трагическим басом, и в зале немедленно воцарилась мёртвая тишина. — Той ночью я шёл по болотным угодьям, неся слово Господне в самые тёмные закоулки, куда не всякий отважится ступить, ибо сердце его не укреплялось верой и постом. И когда свет луны закрыли чёрные облака, на дороге моей неведомо откуда появился медведь. Огромный, чёрный, с глазами, пылающими адским огнём. Зверь поднял сей котёл, как пушинку, и обрушил на главу мою с диким рёвом!

Он выдержал паузу, давая залу время во всех красках представить подробности ужасного преступления.

— Я пал на колени, — продолжил он с чувством, прижав руку к груди, — и воззвал к Господу нашему. Из последних сил осенил чудовище крестным знамением, и свершилось чудо! Зверь замер. А после на глазах моих сбросил с себя обманную личину, — Кристофер подал жест Йонашу и тот немедленно поднял над головой медвежью шкуру, — и я увидел перед собой её — Шарлотту Лукасц!

Несколько десятков глаз устремились в мою сторону, а потом среди ошарашенных крестьян поползли шепотки.

— Разве такое бывает-то?

— Батюшки, вот страсти…

— Говорили же люди, что неладное на болоте творится…

— А мне Жижка намедни сказывала, что медведя такого не раз видывали в тех краях. А рядом — кости человечьи…

Я сидел на своей табуреточке и смотрел на шкуру. И если не пойми откуда взявшийся котёл я раньше в глаза не видел, то то чем сейчас тряс передо мной плешивый монах я знал точно. Чёрт побери, откуда они достали костюмчик, в котором Андраш выслеживал разбойников? Самое ужасное, что я даже спросить об этом не мог! Ну и дела… Какого лысого Андраша угораздило оставить где-то без присмотра свой маскарадный прикид? А мне теперь отдуваться, как обычно. Вот только отдуюсь ли на этот раз — это бабушка надвое сказала.

Я повернулся в сторону первого ряда. Андраш теперь сидел одного цвета с Вайорикой, и они вдвоём, кажется, больше не дышали.

— Второе! — Кристофер повысил голос, давая понять, что это было только начало. — Сия девица посещала логово известной своей репутацией Мораг, проживающей в болотных угодьях и давно замеченной в сношениях с нечистой силой. И посещала не с целью вразумить заблудшую душу, как то велит христианский долг, а с целью совместного служения дьяволу, участия в богомерзких шабашах и получения колдовских наставлений!

В зале снова зашумели. Бабка в двух платках истово перекрестилась.

— Третьим же я озвучу, пожалуй, наигнуснейшее из злодеяний! — он театрально опустил глаза и потряс головой. Видимо, так он пытался изобразить глубочайшую скорбь или сожаление, но получилось не очень. — Сия колдунья использовала богомерзкие чары для совращения мужчин. Завлекала их в свои сети, лишала воли и рассудка, ввергала во грех! Имеются свидетели, готовые подтвердить, как она одурманивала честных людей и направляла их на путь порока!

Лайош в среднем ряду немедленно выпрямился с таким видом, будто его только что назвали героем.

— И сверх всего перечисленного, — отец Кристофер сложил свиток и торжествующе оглядел зал, — обвиняемая была обнаружена в таверне «Пустой карман», в обществе личностей сомнительного происхождения и поведения. Истинно, что озвученное заведение служит известным прибежищем для всякого рода нечистых и богопротивных элементов. Всё это в совокупности, — он ткнул пальцем в мою сторону, — указывает на то, что перед нами ведьма, сознательно избравшая служение тёмным силам и отрёкшаяся от Господа!

Я смотрел на весь этот балаган и думал, что более сюрреалистичного пробуждения в моей жизни ещё не было. И это с учётом того, что я уже провёл несколько дней в чужом теле, ночевал где придётся и кусал грязных разбойников за разные части тела.

Брат Себастьян положил сухие руки на стол и с расстановкой произнёс:

— Обвинения серьёзные. Приведённые улики весьма убедительны. Суд переходит к заслушиванию свидетелей.

И тут с лавки вскочил Андраш. Вскочил так резко, что соседи по ряду, кроме Вайорики, шарахнулись в стороны.

— Дозвольте мне сказать! — гаркнул он на весь зал.

Брат Себастьян одарил парня тяжёлым взглядом, а после покосился на Йонаша. Монах поспешил представить:

— Это Андраш, сын покойного Бриста, из деревни, что на краю леса. Вызван по вашему велению в качестве очевидца означенных событий, досточтимый брат Себастьян.

Инквизитор удовлетворённо кивнул.

— Говори.

Андраш расправил плечи:

— Да, всё верно. Я Андраш, охотник. И вот что скажу всему честному собранию: барышню эту я знаю лично. Хотя я, по правде сказать, думал, что она Милена, — он слегка нахмурился. — Но разве в том беда, что не Милена? Да и не важно это, как она там изволит называться. Барышня на то и барышня, чтобы за себя лучше знать. И имя у неё вот какое длинное оказалося, а значит, она из роду благородного. При всём при этом, хоть и из благородного, а мне — простому человеку — от неё только добро было, — он едва заметно коснулся плеча Вайорики. — Вот хотите верьте, хотите нет, а цельную кучу добра она мне сделала.

— Переходи к сути, сын мой, — вмешался отец Кристофер, пытаясь скрыть раздражение. — Про кучу суду слушать необязательно.

Андраш удивлённо развёл руками:

— Так я по сути-то и говорю. Что, мол, знаком я с ней недолго, но сказать могу поистине, что барышня она добрая и незлобливая, и никакому аду служить не может по мягкости природы своей. Это я точно знаю. Посему готов поручиться за неё своим словом и рукой перед вами и перед всем честным народом, что…

— Не может он за ведьму ручаться! — перебил Андраша высокий женский голос.

Все присутствующие обернулись. Мартаска поднялась с дальней лавки, с горящими глазами и сложенными на груди руками.

— Андраш не может быть защитником! Не слушайте его! — с досадой выкрикнула она. — Он сам оморочен проклятой ведьмой, вот и заступается!

Брат Себастья вытянул шею, пытаясь рассмотреть говорящую:

— Кто посмел тявкать без разрешения суда?

Красавица вскинула подбородок.

— Мартаска Кишцус, дочь мельника Кишцуса, уважаемого человека в нашей округе. Любого спросите, каждый поручится, что у моего батюшки лучшая мука во всём герцогстве, и потому слову моему верить можно больше, чем Андрашевскому. Да к тому же, я своими глазами видела, как эта, — она махнула в мою сторону, — накладывала чары! Андраш — он жених мой был, пока мерзкая ведьма, гореть ей вечно в адском пламени, не захотела увести его у меня.

Андраш от негодования открыл рот, но ничего против сказать так и не сумел.

— А когда с Андрашем не вышло по задуманному, — деваха продолжила без тени смущения, — она Лайоша заприметила, и его тоже заколдовала!

— Истинно так! — как ошпаренный подскочил с лавки Лайош, и усы его растопорщились с удвоенной воинственностью. — Всё верно она говорит! Я и сам не понимаю, как такое вышло! Сидел за столом, квасом с капусткой угощался, никого не трогал, а опосля — бац — и всё! — он щёлкнул пальцами. — Как отшибло! Ни воли, ни разума. Одна только она в голове и была.

— Конечно, нашептала, поди, богомерзкого, или подсыпала чего в питьё, — договорила Мартаска, брезгливо поджимая губки.

— Вот! — энергично закивал Лайош. — Именно подсыпала, потому как вкус у кваса был какой-то странный. Я тогда ещё подумал, мол, испортился что ли? А как он испортился, ежели минуту назад нормальный был? А оно во чего оказывается! Тепереча то я понял, а тогда — оглянуться не успел, как очутился в окружении демонском. А всё она, она виноватая. Заманила меня в их логово, да Лайоша голыми руками не возьмёшь.

Брат Себастьян сдвинул брови и выпрямился на своём месте:

— Что за демонов ты видел?

— Да вот этих, — с победоносной ухмылочкой усач торжественно ткнул пальцем прямо в сторону банды Жоржа. — Вон они сидят, голубчики! Пришли, небось, заступиться за сестрицу во грехе! В тени жмутся, света божьего бояться.

Гарик вылупил и без того выпученные от природы глазёнки и замахал руками.

— Господа хорошие, что же это такое делается?! — завизжал он истошным голосом. — Вы гляньте-ка на меня повнимательнее, какой же я демон? Так, жалкий человечешка, жизнию потрёпанный, — его перевязанная нога метнулся вверх на всеобщее обозрение, по пути раздав несколько пинков впереди сидящим. — Бывают демоны так покалеченные, а?

— А вот если и бывают! — не унимался Лайош. — Это тебя сила божья покарала, поскольку ты на все чтимые законы наплевать хотел и с неба на землю оттого и свалился.

— Да я с телеги свалился, — Гарик обиженно стукнул себя кулаком в грудь. — И в том ты виноватый!

— А как ты на телеге оказался, ежели я тебя на неё не саживал? Знамо дело, с верхов облачных. Вот скажите, люди добрые, разве ж может нормальный человек на облака забраться?

— Да ты сам из ненормальных будешь! — встал на защиту подельника одноглазый Леший. — Явился не запылился со своей телегой! Звали мы тебя что ли? Сам прикатил, да ещё и Гарика умыкнуть хотел! Это хорошо, что мы с ребятами углядели, а то потом ищи-свищи, а Гарика и нету.

Брат Себастьян громко хлопнул по столу:

— Отставить балаган! Что за телега? Какое отношение она имеет к означенному делу?

Леший вжал голову и смущённо захлопал единственным глазом.

— К делу? Ну тут как повернуть. А самая правда в том, что мы с Жоржем, — он доверительно положил руку на плечо главаря. — встали на путь истинный! И зла более никому не желаем. Скажи им, Жорж!

— Верно! — Жорж поднялся с достоинством человека, которому есть что сказать. — Мы с рубятами, скрывать не стану, прежде вели недостойную жизнь. Но раскаялись и переменить всё решили. А куда нам податься? Силушкой не обижены, отвагой тоже, — он приосанился, — а больше особо ничего не умеем. Вот и рассудили: самое подходящее дело для таких людей — в стражники податься.

— В стражники! — подтвердил Балажко, кивая так усердно, что чуть не слетел с лавки.

— Врёшь, собака! — заорал усатый что есть мочи. — Ограбить меня хотел, а теперь оправдываться взялся?

— А мне оправдываться не к чему, — деловито продолжил Жорж. — Я как есть говорю. В стражники, значит в стражники! Только кто же нас просто так возьмёт? Без рекомендации да без послужного списку. Вот мы и решили, что надо бы такое придумать, чтобы у господина начальника стражи дух захватило от нашенских умений. Вот и стали с рубятами штуки хитрые выделывать. А чтобы добрых людей своей могучестью не смущать, мы в лесочек подались. А тут он со своей телегой, да ещё и к девице, негодник, пристаёт. Ну мы и не стерпели, хотели вразумить срамника, да он подлое задумал и за наше доброе дело Гарика покалечил.

— Я?!

— А кто же ещё? — снова вмешался Леший. — В стражники нам наняться помешал, Гарика повредил, да напраслину тута на нас, честных людей, возводишь. Вот пусть суд и рассудит, кто из нас виноватый!

— Так он сам с телеги свалился!

— Меня с телеги скинули!

— Никто тебя не скидывал!

— Брат Йонаш! — голос инквизитора оглушил пространство, как удар колокола. Монах услужливо подбежал к столу. — Запиши все показания, ничего не упусти. Дело серьёзное. Вижу я, как чары ведьмовские пустили ядовитые корни в умы сих несчастных. Деяния такие грозят бедами всему нашему славному герцогству, а оттого должны мы быть твёрдыми в своих решениях и приговор наш будет суровым.

Я почувствовал, как грязное платье моментально намокло и обожгло спину трупным холодом.