По моей спине разом пробежали все известные виды мурашек. Несколько секунд я просто стоял и хлопал глазами, как рыба, которую только что ураганом вытащило из воды.

Нет, ну серьёзно. Вот это поворот! Естественно, никто и не ожидал поднос плюшек после столь оригинального приглашения в гости и случайного приключения на болоте, но на такое развития событий я точно не рассчитывал!

Все, кто могли помочь, остались за стенами обители. А я — я в гордом и беззащитном одиночестве стою на краю вселенной. Вокруг — монахи-фанатики, поголовно оргазмирующие от одного вида этого громогласного а-ля праведника. И что мне делать? Двинуть ему в нос? Замечательная идея, ничего не скажешь — и сразу из одной ямы в яму поглубже. В прямом смысле. Орать и возмущаться? Толку ноль, стены здесь, наверняка, толстые, а святоша, судя по его наглой роже, только и ждёт повода сделать какую-нибудь гадость по отношению ко мне.

Значит, будем говорить. А что ещё остаётся?

— Это, конечно, очень… щедро с вашей стороны, — я слегка отступил и попытался изобразить, что обдумываю его слова с самым серьёзным лицом. — Прямо даже не знаю, как относиться к подобному предложению. Такая жертва, и ради меня. Ну, просто, доброта через край прёт. А я, да кто я, чтобы принимать такие подарки судьбы? Наверное, вы, если повнимательнее по сторонам посмотрите, найдёте массу других, более подходящих кандидатур для облагодетельствования.

Отец Кристофер довольно хмыкнул и расправил плечи, явно почувствовав, что разговор пошёл в нужном ему направлении.

— Бескорыстие — вот удел истинного пастыря, дочь моя, — изрёк он как человек, давно привыкший к всеобщему и безоговорочному обожанию. — Я не требую ничего для себя лично, но ведь и Обитель Святого Трибунала, принявшая тебя под свой кров, заслуживает благодарности. Рассуди сама, содержание особы благородного происхождения — дело хлопотное и затратное. Я и мои братья не можем позволить, чтобы дочь маркиза Лукасца жила как простолюдинка. Думается мне, дитя, что твой батюшка как человек состоятельный, уж найдёт, чем поддержать наше богоугодное заведение на понедельной основе. Конечно же, с прибавками в дни праздников и постов.

— Не, ну естественно с прибавками, — закивал я. — Без прибавок это даже как-то несерьёзно. Вот только я не очень понимаю один моментик. Если с прибавками, то, может, мне здесь и не обязательно оставаться? Я бы прям сейчас к папаше, как ветер, ну, чтобы всё чин по чину объяснить, а он бы вам сразу прибавку выписал. Как по мне, план — огонь, верно? Ну так как? Я пойду? А потом вернусь. Честно-честно. Чего мне здесь время-то терять.

Святоша растянул лицо в притворной отеческой улыбочке.

— Здесь тебе хорошо. Под моим присмотром, в безопасности, вдали от мирских соблазнов.

— Да это понятно, но не сидеть же мне тут вечно?

— До тех пор, пока Господь не призовёт тебя к себе, — он благостно сложил ладони домиком, — и когда родитель твой почит, а годы его, увы, уже на исходе, всё нажитое им добро перейдёт в руки обители. Разумеется, с твоего полного согласия и одобрения. Братья помогут составить дарительные грамоты и выступят свидетелями сего богоугодного пожертвования. Ты ведь женщина, дитя моё, — добавил он с той же блаженной физиономией. — Природная слабость не позволит тебе одной управиться с бременем бесчисленного богатства. Золотой телец поднимет тебя на свои острые рога, чтобы потеряла ты голову от пресыщения и впала в безумства греховных деяний. Но уйми дрожь свою, ибо не позволю я такому случиться. Я позабочусь о тебе — избавлю от груза непосильного и распоряжусь гнетущим тебя богатством как надобно.

Меня так и подмывало спросить, что означает его «как надобно», если он и без Шарлоттиного наследства решил провернуть весьма выгодную комбинацию. Да всех инфоцыган и криптовпаривателей в моём времени буквально разорвало бы от зависти на тысячу маленьких медвежат, узнай они о такой продуманской схеме. Да нифига себе — тут тебе и любовница, которую хочет каждый первый средневековый мужик от бомжа до герцога, да ещё и стабильный доход с приплатами от её лопухастого, но до неприличия богатого папани. И всё — во благо, всё — во славу. Ни дать ни взять — святой человек.

Да, чтоб я так жил! Вот только жить мне предлагали, так сказать, по другую сторону, и меня это не устраивало совсем и абсолютно.

— Предложение, конечно, интересное. Новаторское в определенной степени. Но вы же сами говорите, что у меня — того, — я постучал пальцем по виску, — мозги куриные. Да и вообще, такие вещи с кондачка не решаются. Надо бы обкатать идейку, с папаней посоветоваться. Вдруг он против будет? Он, знаете ли, человек со странностями. Семейное это у нас, наверное.

Отец Кристофер резко вскинул квадратный подбородок и дебильная улыбочка на его лице выгнулась дугой в обратную сторону. Он сдвинул мохнатые брови и с леденящей сталью в голосе произнёс:

— Признаться, дочь моя, ты меня удивляешь, — чеканил он с тяжёлой расстановкой, — Я, грешный слуга Господень, в заботе о душе твоей открываю тебе объятия свои, предлагаю кров, защиту и спасение от греха, а ты брыкаешься, точно необъезженная кобыла. Вижу, недуг твой куда серьёзнее, чем я думал поначалу.

Он обошёл меня медленным кругом, разглядывая так, будто на мне разом были написаны все неприличные слова, какие он когда-либо слышал в свой адрес.

— Шарлотта, которую я знал, была тихой, кроткой и богобоязненной овечкой. Ангелы небесные радовались её чистоте и простирали длани свои. А ты? — он остановился и ткнул сосисочным пальцем в сантиметре от моего носа. — Дерзость сквозит в каждом слове, приличия позабыты, как утренний сон, будто воспитывали тебя не в достойном доме, а в хлеву среди коз. Ты позоришь имя своего достойного отца одним только видом! Подозрительные знакомства, ночные похождения по болотам, пребывание в логове Мораг, которую молва давно нарекла ведьмой. Богомерзкая таверна — и та не миновала тебя. Где это видано, чтобы благородная маркиза сидела в грязном вертепе среди голытьбы и разбойников? Всё это, дочь моя, не само по себе случилось. Тёмные силы крепко держат тебя в своих огненных кандалах.

— Да чего сразу овцой обзывать-то? А в таверне я просто…

— Посему, — он не дал мне закончить и вздёрнул тот самый палец вверх, едва не насадив на него мою ноздрю, — ежели добровольно принять спасение ты отказываешься, я, к великому своему сожалению, вынужден буду передать твоё дело на рассмотрение совета.

Я серьёзно напрягся:

— Какого ещё совета?

— Святые отцы, — сказал он с наигранной печалью, — возьмут на себя тяжкое бремя спасения души твоей. Они люди учёные, в таких делах умудрённые. Правда, — он чуть помолчал, — я не могу поручиться, что тело твоё в том испытании останется в целости. Но душу от скверны очистят непременно. И наследство твоё, согласно законам, отойдёт тогда обители, дабы не пропало втуне.

Меня никогда в жизни не били пыльным мешком по голове, но накатившие ощущения почему-то ассоциировались именно с такой противоправной деятельностью. Неужели святоша только что угрожал мне тем, что отдаст на растерзание ещё к каким-то садистам?

— Это… Кристофер, как вас по батюшке? Впрочем, неважно. Может, не будем вот так рубить с плеча? Мы же взрослые люди. Да и вы сами говорите, что маркизам по происхождению не положены всякие пакости. Зачем же доверять такое дело каким-то непонятным товарищам? — попытался напомнить о своей презумпции невиновности я. Если уж угораздило попасть в тело благородной дамы, то хоть какой-то плюс выцидить для себя я был просто обязан.

— Не переживай, дитя, инквизиторы обязательно учтут твою родословную при вынесении приговора. Думается мне, что в подобном деликатном случае, они обойдутся без пыток. Возможно.

Мои ноги мгновенно превратились в желе, а сухой язык прилип к нёбу.

— Инквизиторы? Пытки? — шёпотом пролепетал я, и до меня тут же дошло всё, что до этого так мудрёно пытался втереть мне святоша.

Мораг, болото, таверна, разбойники — всё это уже аккуратно сложено в стопочку и перевязано верёвочкой под мышкой у лысоватого монаха за дверью. А меня — меня собираются судить как ведьму!

Только, какая же из меня ведьма? За все двадцать восемь лет жизни я никаким колдовством и в помине не занимался, если не считать пары фокусов с монеткой в третьем классе. Меня даже в карточного дурака постоянно обыгрывают, потому что я жульничать не умею.

— Я вижу, ты начинаешь понимать всю серьёзность своего положения. Это хорошо, — отец Кристофер кивнул с удивительно довольным видом. — Подумай хорошенько, дитя моё. Я не враг тебе, совсем напротив. А потому даю тебе время привести себя в порядок и собраться с мыслями.

Он обернулся к двери и громко прогортанил:

— Брат Йонаш!

Дверь почти мгновенно приоткрылась и в комнату протиснулся монах, который, судя по всему, всё это время стоял в коридоре. Папка по-прежнему была зажата у него под мышкой.

— Проводи госпожу маркизу в её покои, — распорядился отец Кристофер и снова повернулся ко мне со спокойной, почти доброй улыбкой. — Отдохни, дочь моя. Поговорим позже.

Брат Йонаш сделал приглашающий жест в сторону коридора, и я на негнущихся ногах двинулся к выходу, чувствуя спиной тяжёлый взгляд священника.

Как и куда мы шли, я почти не запомнил. Очнулся уже в небольшой, но вполне себе жилой комнате. Конечно, никаких балдахинов, гобеленов и резной мебели, как в поместье престарелого Шарлоттиного папаши, здесь и в помине не наблюдалось, зато было вполне чистенько и даже немного уютно — кровать с периной, стол, пара свечей, сундук у стены. В любом случае, это было лучше каменного мешка с соломой на полу, какой, как мне помнилось, предназначался для тётенек, подозреваемых в колдовстве. Короче, могло быть и хуже.

Единственное, что меня конкретно смущало — это решётка на единственном узком окошке. Я подошёл к ней, на всякий случай подёргал, но железяка стояла как влитая.

Ладно. Значит, окно отпадает. Буду искать другие пути отступления.

Я покосился на дверь. Брат Йонаш, прощаясь, по-видимом, забыл её запереть. По крайней мере, щёлкания замка или стука засова я точно не слышал. Что ж, попытка — не пытка, как бы странно это не звучало в моей безысходной ситуации.

Я на цыпочках подкрался к двери и потянул на себя. Створка легко поддалась. Я с облегчением выдохнул, решительно ступил в коридор… и тут же нос к носу столкнулся с огромным монахом. Даже не с монахом, а с самым настоящим Халком в рясе. Вышибала «Пустого кармана» по сравнению с ним теперь казался трёхлетним ребёнком.

— З… здрасти, — с нервным смешком выдал я первое, что пришло в голову. — Я, похоже, купе ошибся. До свидания, — и резко захлопнул дверь обратно.

Не, такого детину мне точно не обойти. Интересно, а как он вообще передвигается, если ширина его плеч такая же, как у коридора, в который я пытался прорваться?

Впрочем, это сейчас не главное. Важнее придумать, как отсюда смыться и, желательно, поскорее. Окно — не вариант, а в двери торчит дрессированная горилла, рука которой толще, чем моя нынешняя талия. Подкоп в каменной кладке пола у меня тоже, вряд ли, получится, а ничего другого мне в голову не приходило.

Вот, блин!

Ладно. Не поддаёмся панике. Пожалуй, лучше отвлечься, а там, глядишь, что-нибудь да придумается.

Я скользнул взглядом по комнате и обнаружил на столе аккуратную стопочку толстых книг в тёмных кожаных переплётах с золотыми буквами на корешках. Взял верхнюю, полистал. Потом вторую. Потом третью. А потом совсем сник… Ну что за дела — ни одной картинки?! Ни единого, даже малюсенького рисуночка, только мелкие буквы, плотно набившиеся на страницу, как пассажиры московского метро в час-пик. Нет, ну понятно — монастырь, духовная литература, всё такое. Вот только как это можно читать с серьёзной миной? Я с досадой захлопнул последнюю книжку и засунул обратно в середину стопки.

Кровать приняла меня в свои мягкие объятия уже совсем лишённого настроения. Я лёг на спину и уставился в потолок. Время шло. За окном было темно. Первый день из трёх оставшихся — коту под хвост. Пока я тут разлёживаюсь, проклятие набирает силу, а я понятия не имею, как выбраться из задницы сложившейся ситуации.

Я закрыл глаза, пытаясь остановить поток невесёлых мыслей, но они, как назло, полезли в мою голову ещё настойчивее, одна мрачнее другой.

Тихий стук в дверь вырвал меня из нарастающей паники.

— Войдите, — буркнул я, не меняя позы.

Дверь приоткрылась, и в щели возникло знакомое испуганное лицо брата Йонаша, а через секунду он весь проскользнул внутрь с неизменной папкой под мышкой.

— Миледи, — сказал он едва слышно и с такой осторожностью, как будто я мог броситься на него с кулаками за любое не понравившееся мне слово, — не угодно ли вам что-нибудь передать отцу Кристоферу?

Я медленно сел на кровати и одарил монаха таким ненавидящим взглядом, что тот, кажется, едва устоял на ногах.

— Угодно, — ответил я с ледяным прищуром.

Брат Йонаш шумно сглотнул и напрягся:

— Слушаю вас, миледи, — он даже открыл папку и приготовил тощий уголёк для записи.

— Передайте ему, чтобы катился к чёрту!

Папка резко захлопнулась. Йонаш несколько секунд стоял неподвижно, и только кадык на его тонкой шее медленно ходил вверх-вниз.

— Как вам будет угодно, миледи, — выдавил он наконец. Судя по его роже, он уже составил в голове план перепострига в монахи другого монастыря, и почти бегом исчез за дверью.

Странно, но визит трусоватого посыльного почему-то добавил мне решительности. Сидеть на кровати, ничего не делая, я больше не мог, а потому начал ходить от стола к окну, от окна к двери, от двери к кровати и обратно. Комната была маленькой, так что круг выходил коротким и довольно бесячим.

Я мерил шагами пол и по кругу гонял одну и ту же мысль: «я ни в чём не виноват». Вот честно — ни в чём. Ну, разбойников немного напугал, но они сами напросились. Ну, к ведьме сходил — так по необходимости. Ну, в таверне сидел — так тоже не от хорошей жизни. И за всё это — суд с достаточно яркой перспективой пыток? Серьёзно?

Я подлетел к двери и долбанул в неё кулаком так, что свечи на столе испуганно мигнули.

— Эй! — крикнул я в деревянное полотно. — Долго мне тут вообще сидеть? У меня дела, между прочим имеются. А ещё… ещё я есть хочу. Да, вот так! Кормить меня здесь вообще будут или мне святым духом питаться?!

Из-за двери раздалось недовольное мычание, а потом монах-гигант гнусаво ответил:

— Не положено.

— Чего не положено?! — взвился я. — Кормить не положено?! А честных людей голодными держать, значит, положено?! Нормальные у вас здесь правила, однако. Сплошные двойные стандарты! — и с досадой пнул стену. — Блин, больно!

Дверь качнулась и в образовавшийся просвет широченная волосатая лапища протиснула яблоко. Небольшое, почти идеально круглое, с маленьким зелёным листочком, оно весело покатилось в мою сторону.

— Ты серьёзно? — злость буквально душила меня. — Я что, на козла похож? Или на ежика в тумане? Хоть бы сосиску кинул, что ли. Или хлеба с маслицем. Да, фиг с ним, я бы даже от самого дешёвого мазика не отказался бы! Изверги, блин!

Из-за двери никто не ответил. Видимо, даже мата я был не достоин.

Я постоял ещё секунду, потом с видом глубоко оскорблённого человека наклонился, поднял яблоко и пошёл к кровати. С достоинством плюхнулся на перину и откусил от румяного бочка. Яблоко оказалось предательски кислым.

Ну, конечно! Разумеется! А как же иначе?! Даже здесь — подстава. Нет бы сладеньким поделился, но зачем? Я же ведьма, страшная и ужасная, а потому должен грызть какую-то кислятину!

Надкусанное яблоко полетело в стену и эффектно разлетелось, оставив на кладке мокрую кляксу.

— Так-то лучше, — довольно заключил я и всем назло поудобнее устроился на подушках.

Мысли начали путаться, наползать одна на другую. Эхо каменного строения доносило до меня гулкие звуки чьих-то разговоров и быстрых шагов. Казалось, что к ночи вся обитель начала превращаться в большой гудящий улей.