Я заспано огляделся: мой стол окружали шесть крепких мужиков в потёртых кожаных доспехах с нашитыми металлическими бляшками. У каждого на поясе красовалось по короткому мечу, а у одного на груди болтался блестящий жетон с гербом. По чрезвычайно важному выражению лица я догадался, что товарищ был старшим над остальными. Но особенно странным оказался мужик с настоящей тяжёлой цепью через плечо.

— Э-э, — протянул я. — А в чём дело, ребята?

— Следуйте за нами, — повторил тот, что держал меня за плечо, не меняя тона и не давая никаких пояснений сверх уже сказанного.

— А куда следовать-то? Зачем?

Ответа я так и не дождался. Меня просто аккуратно и настойчиво подняли со скамьи, и я оказался на ногах быстрее, чем успел сообразить хоть что-то.

Пространство вокруг меня моментально замерло, как будто кто-то неизвестный поставил на паузу всех шумных посетителей таверны разом. Казалось, что местные бомжи боялись даже дышать. В оглушающей тишине стражники сомкнулись вокруг меня и повели к двери.

На улице было не лучше. Народ, толкавшийся у входа, шарахался в стороны при первом взгляде на суровых ребят в форме. Кто-то поспешно нырял в переулок, кто-то просто отворачивался, делая вид, что страшно занят изучением кривой стены. Даже Золтан — тот самый шарлатан, втюхивающий каждому встречному-поперечному свой инфоцыганский бред, — самолично отогнал от себя потенциального клиента с удивительно тупыми глазами и притворился спящим.

А вот чуть поодаль всё ещё продолжалась какая-то возня. Зеваки вокруг быстренько рассосались, и я увидел потного Андраша, который держал одной рукой ворот вышибалы в шипастых напульсниках, а другой пытался оттащить от него вцепившегося Гарика. Рядом суетилась Вайорика, поочерёдно вещая какие-то нравоучения участникам заварушки.

Когда наша процессия проходила мимо, всё это великолепие буквально окаменело в одну секунду. Только служанка заметно дёрнулась и прижала ладони к груди.

— Святые небеса, — прошептала она.

Вслед за ней очухался Андраш. Он бросил дерущихся и выпрямился во весь рост.

— Эй, служивые, а куда вы её? — искренне удивился он, подходя к нашему пионерскому отряду. — Напутали вы чегой-то. Она барышня хорошая, мухи не обидит. Вас, верно, обмишурил ктой-то

Старший с жетоном даже не повернул головы в его сторону.

— Прочь с дороги, деревенщина, — буркнул он холодно.

— Да куда же прочь, я ж по-человечьи спрашиваю! — не унимался парень, перегораживая своим телом половину улицы. — За что её-то?

— Приказ отца Кристофера, — нехотя процедил кто-то из задних рядов стражи, явно надеясь, что этим разговор и закончится. — Больше знать тебе не положено.

Андраш насупился так, что брови у него почти слились в одну линию:

— Это что ж за приказ такой, чтоб порядочную девицу средь бела дня хватать, аки тыкву на ярмарке?

Ответа не последовало. Видимо, у ребят в доспехах был свой словесный лимит на день. Зато немногочисленные зеваки вокруг, напротив, что-то слишком разговорились. Громкий шёпот волнами расползался по улице.

— Ведьма… — донеслось откуда-то слева.

— Я ж говорил, неладное чую, — поддакнул противный мужской голос справа. — Как есть, ведьму поймали. Вишь, красивая какая. Сама собою на грех просится.

— Глаза-то у неё, глаза! Как зыркнет, так не отмолишься потом, — выдал кто-то слишком впечатлительный, ведь глаза у меня были самые обычные, разве что немного ошалевшие от нелепости происходящего.

Ну что тут скажешь? Демоном я уже был, вампиром тоже. Походу, пришла пора побыть в шкуре ведьмы. Не успею оглянуться, как стану самой разносторонней нечистью этой средневековой реальности. Ладно, не теряем уверенности и действуем по ситуации. Как там говорил Шандор? Никто не посмеет навредить мадаме уровня Шарлотты, так ведь? А значит, всё как-нибудь разрулится, главное, чтобы поскорее. Время меня поджимает не по-детски.

— Миледи! — услышал я уже за спиной и обернулся. Дрожащая Вайорика с абсолютно белым лицом с трудом выговаривала слова. — Миледи Шарлотта. Не забывай…

Служанка не сдержала душащих слёз, и что нужно было не забывать, я так и не понял.

А наше пугающее шествие, тем временем, продолжалось. Случайные люди на дороге пускались врассыпную с такой скоростью, будто я источал не аромат плохо промытых волос, а чумной смрад прямиком из преисподней.

Наконец, дальше по улице я увидел карету. Мрачная и тёмная, без единого опознавательного знака, она, казалось, распространяла вокруг себя зловещую атмосферу. Меня без особых церемоний запихнули внутрь.

— А повежливее нельзя? Не картошку грузите! — возмутился я, но мне ожидаемо никто не ответил.

Тот самый мужик с цепью на плече устроился прямо напротив, сложив руки на коленях, и смотрел на меня не отрываясь, как на коробку с конфискатом. Остальные, видимо, собрались сопровождать меня верхом. Я слышал топот копыт и лошадиное ржание со всех сторон сразу. Президентский кортеж по-средневековски, блин…

Дверца хлопнула, а снаружи щёлкнул засов. Карета дёрнулась и покатила, набирая ход. Я успел разглядеть в узкую щель занавески, как Андраш всё ещё что-то кричал вслед, размахивая руками, а Вайорика стояла столбом посреди улицы, устремив полные отчаяния глаза к небу. Молилась, наверное.

— Хорошо едем, да? — попытался завязать разговор я. — Вот только бы ещё понять куда. Может расскажешь мне, ну, так сказать, по секрету? А я, честно-честно, никому вида не подам, что в курсе.

Цепеносец не ответил. Даже каменное выражение лица не поменял.

— Ладно, тогда попробуем по-другому. Вот тебя как зовут? Давно на службе?

И снова ноль реакции.

— Да и хрен с тобой. Я тебе тоже тогда ничего рассказывать не буду. Сиди, как пень, и дальше, — пробормотал я и отвернулся к занавеске.

За окном мелькали поля, потом какие-то домишки, затем снова поля. Я попытался прикинуть путь — тряслись мы уже минут сорок, может, час. Вполне достаточно, чтобы увести меня в любую тьмутаракань подальше от людских глаз и прикопать где-нибудь под берёзкой. Вот только зачем? Неужели святоша так обиделся из-за шишкаря на башке? Видимо, зря я не послушал Андраша тогда. Идея сбросить священника в болото сейчас уже не казалась мне такой дикой.

Дорога вдруг пошла на подъём, и я, как мог, попытался высунуть голову в окошко. Впереди, на невысоком холме, темнел каменный замок или что-то вроде того: высокие стены, узкие бойницы вместо окон, башня с острым шпилем и крестом наверху, а вокруг — плотный частокол хозяйственных построек, как у небольшого городка внутри одной ограды. На воротах горели факелы, хотя солнце ещё не зашло. Я не особо разбираюсь в доисторической архитектуре, но выглядело всё это жутенько.

— Ого, — вырвалось у меня. — Здесь, что, граф Дракула живёт?

— Обитель Святого Трибунала, — впервые подал голос мой сопровождающий и тут же боязливо оглянулся, как если бы сболтнул лишнего.

— Звучит не слишком дружелюбно, — криво улыбнулся я. — Вы тут местных вурдалаков выращиваете?

Вояка шутку не оценил и снова принял позу мраморной статуи. Продолжать разговор было бессмысленно, тем более карета уже остановилась во внутреннем дворе, мощённом крупным камнем.

Меня вывели наружу, и я с трудом удержался, чтобы не присвистнуть — место оказалось куда внушительнее, чем казалось снаружи: монастырские корпуса соседствовали с приземистым каменным зданием с решётками на нижних окнах, а чуть поодаль возвышалась настоящая часовня с витражами. Между постройками деловито сновали монахи в тёмных рясах: кто-то тащил вязанку дров, кто-то — стопку бумаг. Вполне рабочая, между прочим, атмосфера. Эдакий древний коворкинг по-церковному.

Навстречу нам вышел невысокий лысоватый монах с пухлой папкой подмышкой и таким лицом, будто его только что подняли с постели после недельного запоя.

— Маркиза Шарлотта Агнесса Люция Евандилина Виктория Лукасц? — спросил он у мужика с бляшкой. Тот уверенно кивнул и монах обернул ко мне растянутую в улыбке физиономию. — Миледи, я рад приветствовать вас в нашей скромной обители. Я брат Йонаш, секретарь. Прошу простить за… обстоятельства вашего прибытия.

— Да ничего, бывает, — отозвался я. — Я как раз люблю, когда меня хватают шесть мужиков и тащат не пойми куда без объяснений. Такой драйв, знаешь ли. Адреналин покруче, чем на квадриках покататься. Прям заряжает на весь день.

Брат Йонаш моргнул и чуть не выронил свою папку, но быстро взял себя в руки.

— В силу вашего происхождения, — произнёс он осторожно, — вам приготовили покои для особ знатного рода в южном крыле. Однако вам запрещены свободные передвижения без личного распоряжения отца Кристофера, а также в своих комнатах вы будете находиться под надзором до решения вашего дела.

Последняя фраза латентного алкоголика мне совсем не понравилась. Какой надзор? Какое дело? У меня всего три дня, а эти фанатики решили что-то выяснять. Не, так не пойдёт! Надо поскорее выбираться отсюда.

— Так, как тебя там, я что-то не пойму — меня, типа, арестовали? А почему тогда эти товарищи, — я махнул на вояк, которые всё ещё стояли вокруг меня, — не представились и не зачитали мои права? Где всем известное: «вы имеете право хранить молчание» и прочая лабудень? Это полицейский… в смысле, монашеский произвол! Я требую адвоката! А ещё у меня есть право на звонок!

Брат Йонаш растерянно икнул, явно силясь понять, в какой момент разговор свернул не туда.

— Звонок? — переспросил он, прижимая папку к груди, будто та могла защитить его от дальнейших странностей. — Колокол в обители звонит к заутрене, к вечерне и к повечерию, миледи. Если же вашей милости угодно самолично ударить в колокол в неурочный час, на то надобно испросить дозволения у отца Кристофера. Своевольно никак нельзя, таков устав.

— А про мои права и адвоката так ничего и не сказал, — язвительно заметил я, скрестив руки на груди.

Монах опешил, щёки его моментально пошли красными пятнами, а папка в руках предательски заскрипела от того, как крепко он её стиснул.

— Отец Кристофер на всё ответит, — пробормотал он, отступая на полшага и явно стараясь поскорее покончить с неловким разговором. — Он как раз желал вас видеть. Прошу, следуйте за мной, — и, не оглядываясь, засеменил ко входу в башню. Я подмигнул остолбеневшей охране и двинул за монахом.

Внутри здания было прохладно, пахло воском и старой бумагой. Мы шли по узким коридорам под низкими потолками, а со стен на меня осуждающе глядели распятия, повешенные через равные промежутки, как по линейке.

Брат Йонаш остановился у массивной двери, постучал условным стуком — два коротких, один длинный — и, не дожидаясь ответа, толкнул створку.

— Маркиза Лукасц, отец Кристофер, — объявил он и тут же отступил в сторону, пропуская меня вперёд.

Я вошёл в кабинет, который после крысиных троп коридора казался просто гигантским, и услышал, как дверь за моей спиной мягко закрылась. Посреди комнаты громоздился тяжёлый стол, заваленный свитками, а за ним восседал тот самый суровый дядька с квадратной челюстью, которого я в последний раз видел распластанным на полу болотной хижины. На его голове красовалась плотная повязка, а сбоку, чуть выше уха, отчётливо проступала шишка размером со страусиное яйцо.

Внутри живота что-то тревожно зашевелилось.

Отец Кристофер вышел из-за стола так стремительно, что свитки на краю столешницы испуганно посыпались на пол.

— Дитя моё, — пророкотал он на всю комнату, и я невольно вжал голову в плечи. — Поди же ко мне, дай прижму тебя к груди! Сколько мук, должно быть, выпало на твою долю, бедная заблудшая овечка!

Не успел я и слова сказать, как он уже сгрёб меня в охапку с такой силищей, что мои рёбра отозвались пугающим хрустом.

— Так и есть, — сдавлено прохрипел я, пытаясь отвоевать хоть немного пространства для дыхания. — Мучений — целая гора. Будят, не спросивши, куда-то тащат, как закоренелого преступника, а потом ещё грозятся в комнате запереть и не выпускать. А с какого перепуга вопрос-то?

Святой отец наконец разжал хватку, но ладоней с плеч так и не убрал, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки и придирчиво оглядывая с головы до ног, как кобылу на базаре.

— Всё, что делается, дочь моя, творится во благо твоё и во славу Господа, — изрёк он тем особым тоном, каким, наверное, читают проповеди с амвона. — А теперь поведай мне свои печали без утайки, ибо только открывшись можем мы победить страсти наши.

— Да какие там страсти, — отмахнулся я. — Ровно всё. Так, мелкие неурядицы. Сдюжу как-нибудь. Мне бы только поскорее вернуться обратно. У меня там, ну, в таверне, кое-какие дела остались недоделанными.

Отец Кристофер покачал головой:

— Не прячься от света, дитя моё. Нет ничего страшнее, чем скрывать правду от своего духовника. Как может заблудшая душа твоя найти путь праведный? Откройся мне и я зажгу факел в той тьме, коей окутаны глаза твои, — произнёс он строго. — Я ведаю, отчего на тебя свалились столь тяжёлые испытания. И твой отказ герцогу — тому подтверждение. Опять одолели тебя прежние греховные помыслы, верно? Те самые, что искушали тебя по ночам. Бедная овечка боится попасть в зубы хитрого волка. Но здесь тебе нечего бояться. Благодать обители и моя длань даруют душе твоей мир и покой.

Я нервно сглотнул, пытаясь понять, что именно хочет втереть мне святоша и с какого перепугу он вдруг заговорил про Милоша. Ненароком у меня даже проскочила мысль, что Вайорика слишком сильно долбанула его по голове и от этого дядя теперь несёт что-то невразумительное. Да и как он вообще об этом узнал? Хотя, до меня уже дошло, что новости здесь распространяются даже быстрее, чем в нашу интернетную эпоху.

— Какие ещё помыслы? Я вообще не пойму, о чём…

— Не надо стыдиться, дочь моя, — властно перебил меня ушибленный. — Ты поступила верно, отвергнув союз, замаранный нечистыми желаниями. Похоть посеяла в душе твоей гнилые семена разврата, но вместе мы вырвем их с корнем, и очистим тебя для благости.

— Какие ещё зёрна? — я окончательно запутался. — Вы можете нормально объяснить, о чём вообще говорите?

Отец Кристофер тяжело вздохнул, всем своим видом изображая скорбь человека, на чьи плечи легла непосильная ноша спасения чужих заблудших душ.

— Вот до чего лукавый доводит наивных девиц, — пробасил он, чуть отступая и с укором обводя меня взглядом сверху донизу. — Что сделал с тобой приспешник геенны огненной. Во что облачил… Глаза мои наполняются слезами, когда вижу, что летишь ты, дитя, в бездну, а ноги твои белеют из-под непристойно короткой юбки. Тело твоё, данное тебе во чистоте, ты сама же и оскверняешь, да ещё и благочестивых мужей в соблазн вводишь. Чем не Ева, что Адама на грех подбила? Ты, верно, и сама не понимаешь, как дьявол через тебя в мире человечьем проявления ждёт.

— Да это просто подол оторван! — возмутился я, пытаясь одёрнуть пониже ткань юбки. — Ногу одному бедолаге перебинтовать пришлось, вот и пожертвовал куском. Что тут такого-то?

— Искуситель, дочь моя, никогда не является в истинном своём обличье, — он назидательно поднял палец, явно не собираясь сходить с темы. — Он всегда рядится в личину благодетели, заставляя бедных овечек творить, казалось бы, благие дела, дабы те и не заметили, как пали во грех. Сегодня — оторванный подол ради чужой ноги. А завтра? Куда ещё заведёт тебя эта мнимая жалостливость, ежели не остановить её вовремя?

А вот это было неожиданно. Я даже слегка прифигел от того, насколько святоша оказался прав.

— А вот тут вы, между прочим, дело говорите, — протянул я, вспоминая всю несправедливость мира, которую мне пришлось вытерпеть за последнее время. — Прям в точку! Я, значит, всем помогаю, всем угождаю, а благодарности — шиш! Одни пинки да упрёки. Хоть бы кто меня пожалел разок, честное слово.

В глазах отца Кристофера что-то едва заметно блеснуло.

— Я всегда готов помочь тебе, дочь моя, — он крепче сжал тяжёлую ладонь на моём плече. — Душа твоя слаба, не способна одна противостоять искушениям плоти, и в том нет твоей вины. Такова уж женская природа — немощная, порочная и подверженная соблазнам. Но я, как пастырь твой, готов принести в жертву тело своё, дабы избавить тебя от дьявольских мучений.

Он чуть подался вперёд, и расстояние между нами как-то подозрительно быстро начало сокращаться.

— В объятиях моих познаешь ты жар совокупления и тем спасёшь себя от грехопадения.