Уборка на чердаке отеля «У Успенского Приюта» была не наказанием, а скорее привилегией. Там, среди хлама веков, иногда находились удивительные вещи: журнал мод 1920-х, который сам перелистывал страницы, граммофон, наигрывавший мелодии из забытых снов, и сундук, который иногда тихо плакал по ночам.

Василисе, вооружённой метлой с павлиньими перьями (для отгона духов ностальгии), поручили навести порядок. Она уже привыкла к странностям, но этот сундук привлёк её внимание. Он не плакал. Он тихо пел. Что-то вроде «Смуглянки», но наоборот.

Она открыла тяжёлую крышку. Внутри, поверх пожелтевших газет, лежал кожаный шлемофон лётчика с очками и переговорным устройством. И под ним — фотография. На снимке девушка в лётном комбинезоне, улыбаясь, облокотилась на фюзеляж истребителя Як-9. Лицо… было поразительно похоже на её собственное, на лицо Василисы. Только взгляд был другим — дерзким, бесстрашным, с какой-то невероятной лёгкостью.

— Нашла реликвию? — голос Лиды прозвучал с лестницы. Она поднялась на чердак, вытирая руки о фартук. Увидев фото, её лицо стало необычно серьёзным. — А-а-а… Машенька. Марья Мстиславовна. Дочка нашего дорогого управляющего.

— Дочь? — Василиса осторожно взяла фотографию.

— Да. Единственная. Росла тут, в отеле. Мечтала о небе. В 43-м ушла на фронт лётчицей. Сбита в первом же воздушном бою. Пропала без вести. Мстислав Мстиславович… он никогда об этом не говорит. Но чердак — её мир. Он его сохранил. Шлем её. Говорят, он пытался её найти… ну, знаешь, своими методами. Но война — она и для призраков сложная штука. Линии времени рвутся, души теряются…

Василиса с благоговением прикоснулась к шлему. Кожа была тёплой, как живая. В ушах отдалённо зазвучал гул авиационного мотора…

— Он же наверняка заговорён, — предупредила Лида, но было поздно.

Василиса из чистого любопытства (и тысячи часов в War Thunder, которые требовали тактильного контакта с любой авиатехникой) примерила шлем. Он сел идеально. Мир вокруг дрогнул.

Не было взрыва света или портала. Просто чердак растворился, как акварель в воде. Зазвучал оглушительный, всепоглощающий рёв авиационного двигателя. В лицо ударил поток ледяного воздуха. Перед глазами — приборная доска с узнаваемыми, пусть и старомодными, приборами: авиагоризонт, высотомер, компас. За кабиной — бешено вращающийся пропеллер, а за ним — бескрайнее небо, по которому ползали грязные барашки разрывов и тянулись чёрные дымные следы.

Она сидела в кабине истребителя Як-9. На высоте трёх тысяч метров. И прямо по курсу, в разрывах облаков, мелькали силуэты с крестами на крыльях. Мессершмитты. Их было много.

— Йохан, слева внизу! Русская «крыса»! Одна! — в наушниках её шлема прозвучал хриплый, искажённый помехами немецкий голос.

— Берём в клещи! — ответил второй.

Инстинкт, выточенный тысячами часов виртуальных боёв, сработал быстрее мысли. Василиса (а в этом теле, видимо, Машенька) дёрнула ручку управления на себя. «Ястребок» резко рванул вверх, в солнечную сторону. Снаряды прошли мимо, прошив воздух там, где она только что была. Преимущество в высоте. Ищем того, кто оторвался, — пронеслось в голове мыслью, чистой и ясной.

Она огляделась. Да, это был не симулятор. Это пахло бензином, гарью и страхом. Руки в перчатках сжимали ручку так, что костяшки белели. Но знание оставалось знанием. Она знала слабые места «Мессера». Знала, как «Як» ведёт себя на вираже. Знала, что нельзя задирать нос на скорости.

— Машка, ты жива? Отвечай! — в эфире прорвался взволнованный мужской голос с ярким сибирским акцентом.

Василиса нащупала переговорную кнопку.

— Жива! Два «стервятника» на хвосте, ухожу в облако!

Она выполнила бочку, нырнула в рваное, серое облако. Немцы на секунду потеряли её. А она, вынырнув с другой стороны, увидела его — одинокий Bf-109, зазевавшийся, ищущий свою жертву. Идеальная мишень. Энергия есть, угол подходящий.

Она взяла упреждение, поймала силуэт в перекрестье прицела. Палец сам лёг на гашетку. Пулемёты и пушка «Яка» взревели короткой, точной очередью. Трассеры вонзились в крыло и фюзеляж «Мессера». Из него повалил чёрный дым. Он клюнул носом и пошёл вниз.

— Сбила! Молодец, Машка! — закричал голос в эфире. Это был её ведомый.

Но радости не было. Была ледяная ясность. Их было ещё пятеро. Но она помнила правило из игры: «Толпа — не сила. Толпа — это мишени».

Она использовала скорость, набранную в пикировании. Зашла в хвост следующей паре, завязавшей бой с другим «Яком». Немцы, увлечённые атакой, заметили её слишком поздно. Короткая очередь — и второй «Мессер» загорелся.

— Ванька, отваливай, я их держу! — крикнула она ведомому, видя, как тот попадает в переплёт.

То, что происходило дальше, было похоже на сон наяву или на запись гениального геймплея. Василиса-Машенька пилотировала машину телом, но тактику диктовал мозг Васи, натренированный в тысячах стычек. Она использовала солнце, облака, даже дымовые следы как укрытие. Она заманивала немцев на виражи, где «Як» был лучше, и отрывалась на вертикалях. Ещё один «Мессер», попытавшийся зайти ей в хвост, попал под огонь внезапно вынырнувшего из-под него «Яка» — того самого «Ваньки», которого она только что выручила.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Немцы, потеряв четыре машины, ретировались. Небо опустело, остались только дымные шлейфы, медленно тающие в вышине.

— Машка… ты… ты чего сделала? — в эфире звучало неподдельное изумление. — Ты ж вчера ещё на учебном У-2 летала!

— Повезло, — хрипло ответила Василиса, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на его место приходит дикая дрожь. Её руки тряслись. Но в груди горел огонь — огонь невероятного, невозможного триумфа.

И тут мир снова задрожал. Приборная доска поплыла перед глазами. Рёв мотора стал отдалённым, как из другого измерения. В ушах зазвенело.

Она снова стояла на чердаке, в латексном платье и фартуке. Шлемофон был у неё в руках. Фотография лежала на сундуке. А рядом стояла Лида, с лицом, выражавшим смесь ужаса и восхищения.

— Ты… ты исчезла. На пять минут. Прямо на глазах. И от тебя пахнет… бензином, порохом и… победой. И твоя форма… она в масляных пятнах, — Лида осторожно тронула её рукав. Латекс действительно был испачкан чем-то тёмным. — Что. Случилось.

Василиса опустилась на сундук. Дрожь не проходила.

— Я… я была там. В небе. 1943 год. Я была Машенькой. И я… сбила. Не одного. Я дралась, Лида. Как в игре. Только это было по-настоящему.

Она подняла глаза. В пыльном воздухе чердака, прямо перед фотографией, на секунду возникло и растворилось слабое, прозрачное изображение — силуэт «Яка», идущего на посадку, а рядом с ним — улыбающаяся девушка в комбинезоне, которая помахала рукой. И это была уже не прежняя Машенька. Это была новая Машенька. Живая.

Внизу послышались шаги. Медленные, тяжёлые. На чердак поднялся Мстислав Мстиславович. Его обычно бесстрастное лицо было искажено сильнейшим волнением. Он смотрел то на шлем в руках Василисы, то на фотографию, то на масляные пятна на её форме.

— Вы… вы прикоснулись к шлему, — не спросил, а констатировал он.

— Да. И я… я видела её. Она жива. Она вернётся, — выдохнула Василиса, ещё не до конца понимая, как она это знает. Но знала. Тот бой изменил не только её, Василису. Он изменил судьбу той девушки на фотографии. Она не была сбита. Она выжила в том бою. Она стала асом.

Мстислав Мстиславович закрыл глаза. Из-под век скатилась единственная, странно прозрачная слеза. Он молча взял фотографию. И в этот момент снимок изменился. На нём появилась новая дата: «1945». А на обороте чьим-то новым, уверенным почерком было выведено: «Папа, я жива. Возвращаюсь. Твоя Машка.»

Управляющий задрожал всем телом. Он посмотрел на Василису не как на сотрудницу, а как на… чудо.

— Завтра, — проскрипел он, — ваша зарплата будет удвоена. И… и вы освобождаетесь от обязанностей по чистке медных тазов на месяц.

С этими словами он, крепко прижимая фотографию к груди, спустился вниз.

Лида выдохнула свист.

— Ну ты даёшь, Василиса… Решила не только себе компьютер заработать, но и историю исправить. А что ты там, несколько «мессеров» уложила, да?

— Вроде того, — Василиса устало улыбнулась, глядя на свои маленькие, трясущиеся, но только что управлявшие истребителем руки. — Навык из War Thunder пригодился.

— Молодец, — Лида обняла её за плечи, что было удивительно нежно для неё. — А теперь идём, героическая ты наша. Надо отмыть тебя от авиамасла и истории. И Феде с Алисой расскажешь, как ты в прошлое летала. Они не поверят. Но масляные пятна на латексе — железный аргумент.

Василиса посмотрела на шлемофон, который теперь лежал на сундуке, как обычный артефакт. Он выполнил свою миссию. И она — свою. Пусть и случайно.

Теперь она была не только горничной, IT-специалистом и девушкой в латексе. Она была лётчицей-истребителем, изменившей ход одной, маленькой, но очень важной истории. И ради такого, пожалуй, можно было и подождать со своим компьютером. Ещё немного.