Тор просидел над фолиантом до глубокой ночи.

Ночь в Асгарде была не такой, как, например, в Мидгарде. Она была короче; Иггдрасиль так располагал свою ветвь, что сутки в Асгарде шли по своему счёту, и тёмное время года было значительно меньше светлого. И сама ночь была не чёрная, а синяя; глубокая, прозрачная синева, в которой звёзды стояли близко, и сквозь которую до самого утра тянулись радужные нити Биврёста, не гасшие, даже когда мост никем не пользовался. Тор любил эту ночь раньше так, как воин любит ночь, в которую можно ещё пировать, потому что до рассвета далеко. Сейчас он полюбил её иначе. Тор сидел в библиотеке и читал, и тишина библиотеки помогала мыслям идти особенно ровно.

К концу ночи он осилил треть.

Учебник был не то чтобы сложным; он был муторным. В нём не было ни одной красивой формулировки, ни одного образа, к которому был бы привычен Тор. Он состоял из определений и связей между ними, и каждое определение требовалось не просто прочесть, а поставить в нужную полку у себя в голове; потому что через двадцать страниц оно встречалось снова, уже как часть другого определения, и без первого второе становилось бессмысленным. Старый Тор, наверное, бросил бы. Тор сегодняшний — нет.

Он закрыл фолиант, когда за окном начало светать. Небо медленно бледнело от синевы к перламутру; первый луч лёг на дальнюю полку. Тор встал, потянулся, собрал свои записи и пошёл к себе немного поспать.

Утром он пошёл к отцу.

Один работал не на троне. Этот факт знали не все. Большую часть обычных дел Один разбирал в небольшом рабочем кабинете, который был похож на любой кабинет хорошего правителя: длинный стол, стопки пергаментов, две стены полок, тёплый свет, ничего лишнего. Хлидскьяльв и большой тронный зал были для других задач.

Тор подошёл к двери, у которой стоял один стражник. Воин выпрямился. Тор кивнул ему:

— Гудмунд.

— Принц.

— Отец работает?

— С рассвета.

— Доложи, что я хотел бы войти.

Раньше Тор бы просто открыл дверь и зашёл. Гудмунд на секунду задержался, переваривая информацию, и постучал. Изнутри отозвались. Гудмунд приоткрыл дверь, что-то сказал, послушал и кивнул Тору:

— Прошу, принц.

Тор вошёл.

Один сидел за столом и читал. Перед ним лежал длинный пергамент с восковой печатью, Тор сразу заметил, что печать ванахеймская, тёмно-зелёного воска с оттиском трёх дубовых листьев. Один поднял на сына глаз, посмотрел внимательно. Не вопросительно. Скорее с тем выражением, какое бывает у отца, который ждал, и наконец дождался, и теперь смотрит, всё ли так, как он ждал.

— Сын.

— Отец. Позволь мне быть рядом, когда ты правишь.

Это было всё, что Тор сказал. Он специально подбирал эти слова накануне ночью, пробовал разные формулировки, и каждый раз отбрасывал, потому что выходило либо слишком жалобно, либо слишком торжественно. Эти же казались правильными. Они не просили учителя; они просили места. А место рядом с правящим отцом — это и было то, что было нужно Тору.

Один смотрел на него секунду. Потом, ничего не сказав и не задав ни одного вопроса, снова опустил взгляд к пергаменту. Жестом, едва заметным, он показал на свободное место по правую руку от своего кресла.

Тор подошёл и встал там.

И всё. Никакого «садись», никакого «слушай внимательно», никакого «учись», никакого «я объясню». Один правил. Тор стоял рядом и смотрел.

Вот только первое, что Тор заметил, через полчаса отец стал работать чуть медленнее.

Не сильно. Прежнего Тора эта медлительность бы не насторожила вовсе; он бы её не уловил. Раньше Один читал документы быстро, вбирал смысл одним взглядом, иногда не дочитывал, ведь ему хватало первой трети, чтобы понять остальное. Сейчас он читал каждую строку, иногда перечитывал. Сейчас он, перевернув страницу, делал короткую паузу, и Тор быстро понял, что это за пауза. Она была для него. Отец давал ему время прочитать тот же кусок, который сам уже прочёл.

Потом Один взял перо и начал писать ответ. И это было второе, что Тор заметил. Раньше Один писал коротко, две-три строки, на которых стояло всё, что нужно было сказать. Сейчас он писал длиннее; лишнюю фразу в начале, поясняющую решение, лишнюю фразу в конце, поясняющую следствие.

И один раз за всё утро Один, дописав ответ, помолчал секунду и сказал негромко, не глядя на Тора:

— Ваны жалуются на засуху. Третий год. Это значит, что у них в храмах не справляется младшее жречество, старшие скоро уйдут, а молодые не вошли в силу. Засуха не главное. Главное, что они жалуются. Это означает, что они хотят от нас не помощи, а внимания.

Один не объяснял, он просто произнёс, но Тор знал, что это было для него. И он отметил: значит, отец собирается ответить ванам не «вышлем дождь», а тем способом, который покажет, что Асгард их услышал.

Ответ оказался простым. Один предлагал прислать в Ванахейм одного из старших советников, который был родом оттуда и сорок лет не возвращался домой. Просто чтобы советник посетил их, чтобы асгардец, родом из их мира, побыл с ними. Тор понял, что внешняя политика Асгарда держится не только на силе, приказах и дарах, но и на тонком управлении вниманием.

Он стоял и не задавал вопросов. Это оказалось тяжелее, чем он думал. Но Тор продержался до конца дня. И это того стоило, ведь отец, отпуская его вечером, на секунду задержал на сыне взгляд и сказал:

— Завтра тоже приходи.

— Приду, отец.

Так пошли дни.

Утром Тор был у отца, иногда до самого вечера. Иногда Один работал в кабинете один с документами; иногда у него собирались малые советы: три-четыре старых аса, которых Тор раньше знал только в лицо. Совещания эти были тихие; спорили без криков, соглашались без восторга.

Один раз в кабинет пришли просители из Альвхейма, два светлых альва, возрастом не меньше четырёх тысяч лет, в одеждах, переливающихся при каждом движении разным цветом. Они говорили медленно и красиво, и просьба у них была странная: они просили асгардских мастеров на полгода, чтобы те помогли восстановить какое-то старое здание в их столице, разрушенное много веков назад. Тор слушал и думал, что эта просьба, которая на слух выглядит мелочью, имеет для них религиозное значение. Один, видимо, думал так же, потому что сразу согласился, уточнив только, какие именно мастера нужны. Альвы поклонились и ушли. После их ухода Один негромко, в сторону пергамента, сказал:

— Альвы редко просят. Если просят — отказывать не стоит. Они не забывают и хорошее, и плохое одинаково долго.

Тор отметил и не стал ничего говорить вслух, потому что было ещё не время. Советники имели право говорить только тогда, когда король сам поворачивался к ним и спрашивал. Один к Тору пока не поворачивался. Тор понимал, отец проверяет, выдержит ли сын его школу.

Вечером третьего дня Тор закрыл фолиант от Локи на последней странице. Он прочитал его весь. Учить наизусть, как требовал Локи поначалу, оказалось почти не нужно: память аса удерживала прочитанное без специальных усилий. Всё, что было в учебнике, лежало в голове ровно, по мысленным полкам, и каждый термин имел свою связь с другим.

Утром четвёртого дня он пошёл к Локи.

Локи был в библиотеке. Сегодня в третьем зале, на самом верхнем уровне, у окна, в которое лился утренний свет. Перед ним лежали два раскрытых фолианта параллельно, и Локи переводил взгляд с одного на другой, что-то сравнивая. Когда Тор вошёл, Локи поднял глаза сразу.

— Прочитал? — спросил он без приветствия.

— Прочитал.

— Весь?

— Да.

— Я не буду тебя экзаменовать.

— Почему?

— Это пустая трата нашего общего времени. Если ты пришёл и говоришь, что прочёл, значит, прочёл. Если соврал, узнаю не на экзамене, а через неделю, когда у тебя перестанет получаться то, что должно получаться. Поэтому я просто буду действовать так, как будто ты делаешь всё, что я тебе даю.

— Хорошо, брат.

Локи встал, прошёл к боковой полке, снял ещё один фолиант. Этот был толще предыдущего раза в полтора, увесистый, в тёмно-зелёном переплёте, с золотой застёжкой в виде ветви. Положил перед Тором.

— «Основы стихийной магии», — сказал Локи. — Здесь будет интереснее. Зубрить не надо, но нужно понять. Каждое слово. Если что-то не поймёшь сразу, приходи, спрашивай, я объясню. Но не раньше твоих собственных попыток разобраться в материале.

— Понял.

— Кстати, как у отца?

Локи спросил это походя, не отрываясь от своих фолиантов.

— Молча стою возле его кресла, — сказал Тор. — Смотрю.

— Хорошо, — сказал Локи. — Тебе это будет полезно.

И больше ничего не добавил. Он, конечно, знал. Во дворце не было способа стоять рядом с Одином, и чтобы об этом не знал второй принц Асгарда. Локи, вероятно, узнал в первый же день, сделал из этого свои выводы, и сразу решил, как себя с этим вести. Тор видел в брате эти его выводы, не в словах, в самой манере молчать о них.

— Брат, — сказал Тор. — У меня вопрос не по магии.

— Спрашивай.

— Зачем ты согласился меня учить?

Локи поднял на него взгляд. Несколько секунд он смотрел молча. Потом сказал медленно, аккуратно:

— Потому что ты пришёл и попросил. Любой ас, не только маг, согласился бы хотя бы посмотреть, надолго ли тебя хватит.

— И всё?

— И всё. Если хочешь второй слой, тебе придётся подождать. Я сам ещё с ним не разобрался.

— Хорошо, подожду.

Локи кивнул и вернулся к фолиантам. Тор взял книгу и пошёл к своему столу, ему нравилось читать в библиотеке, а не в кабинете, потому что в кабинете магия была всё ещё пустая.

Через два часа в дверях зала кто-то встал.

Тор почувствовал это в ту же секунду, спиной, плечами, тем долгим воинским чутьём, которое не выключалось у него никогда, даже в чтении. В дверях стояла Сиф.

Тор не поднял глаз. Продолжал читать. Сиф стояла молча, не входя, и через несколько минут ушла. Тор поднял глаза, её уже не было.

Локи, не отрываясь от фолианта, сказал ровным голосом:

— Второй раз за эти дни.

— Я знаю.

— И что собираешься делать?

— Ничего, — сказал Тор. — Это её дело — приходить. Моё дело — не давать повода. Ни одного.

Локи поднял на него глаза. Внимательно посмотрел. Потом кивнул и вернулся к чтению.

Тор тоже продолжил читать. Сиф любила его. Тор знал об этом давно, он не был дураком, что бы об этом ни говорили; за тысячу лет такие вещи становятся видны, даже если их не показывают. Раньше он принимал это как данность и иногда использовал. Сейчас, оглядываясь на это со стороны, он понимал: это было нечестно. Сиф давала ему то, чего он ей не возвращал, а он брал. Брал, потому что прежнему Тору было приятно. Прежний Тор был о себе хорошего мнения и плохо думал о тех, кто ему достаётся. Это было одной из тех вещей, о которых нынешний Тор уже стыдился думать.

Сейчас он намеревался сделать иначе. Не отталкивать её, но и не давать ложной надежды. Он будет говорить с Сиф ровно, без оттенков и тёплых полутонов. Если она решит однажды прийти и сказать прямо о своих чувствах, он ответит ей тем же.

Шла неделя, затем другая.

Утром Тор был у отца; после полудня в библиотеке; вечером снова у себя, за вторым фолиантом, который оказался гораздо сложнее первого. Стихийная магия оказалась чувством: как ощущать пламя через расстояние, как слышать воду в стенах, как понимать, что воздух в комнате чужой. Книга описывала всё словами, но слова в этой книге были только указателями. Главное лежало между строк, и Тор понимал, почему Локи требовал не зубрить, а понимать.

Сиф приходила ещё раза три за две недели.

Как-то наведался Фандрал; он зашёл к Тору вечером, в чертоги, в самый разгар чтения.

— Тор, — сказал Фандрал прямо с порога. — Я зашёл по делу. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Завтра охота. У западной кромки Идевалла. Идут все. Мы хотели бы, чтобы ты тоже шёл. Я понимаю, ты учишься. Но это не пир и не пьянка. Это же охота. Ты не можешь отказаться, иначе у тебя начнут сохнуть мышцы.

— Нет, Фандрал.

— Тор.

— Нет.

— Ты понимаешь, — сказал Фандрал почти жалобно, — что у Хогуна вчера лопнул новый арбалет, и нам нужно разрядить его новый арбалет на ком-то. Если не на тебе, то на ком?

— На звере, Фандрал. Затем и охота.

— Ты слишком быстро находишь логику, — сказал Фандрал. — Это нечестно. Раньше ты бы пошёл, а потом мы бы вместе придумали логику.

— В следующий раз, друг.

— В следующий, в следующий, — проворчал Фандрал. — Я уже три раза слышу это «в следующий».

— И в четвёртый раз услышишь.

Фандрал вздохнул. Потом всё-таки улыбнулся.

— Ладно, учись, друг, — сказал он. — Только не поседей в книгах. Ты всё-таки ас, а не альв.

— Не поседею.

Фандрал ушёл. Тор вернулся к фолианту.

Прошло шесть недель.

Тор уже не считал дни, как считают их в начале новой работы; он считал их теперь по неделям. Ритм установился. Утро — отец, кабинет, малые советы, иногда тронный зал, в котором Один принимал больших послов. Полдень — обед, чаще один, иногда с матерью, которая теперь заходила к нему чаще обычного и не задавала вопросов, чему Тор был очень благодарен. После полудня — библиотека. Локи там был не всегда. У второго принца Асгарда были свои дела: лаборатория в его покоях, занятия с матерью, поручения отца, о которых он не докладывал. Иногда Тор приходил, а на столе лежал фолиант, оставленный Локи специально, иногда с короткой запиской «прочти до главы шестой» или «попробуй на этом куске сам, без меня». В такие дни Тор читал один, и эти дни были у него часто едва ли не любимыми, потому что в одиночестве библиотека насыщалась его собственной работой плотнее, и магия зала постепенно начинала запоминать читающего Тора.

Один на одном из малых советов, в шестую, кажется, неделю, впервые повернул к Тору голову.

Совет был о пошлине с ванахеймского зерна. Каждый год ваны отдавали Асгарду оговорённую часть урожая; давняя договорённость, ещё со времён мирного союза, который Один и старый король ванов заключили задолго до рождения своих сыновей. Ваны давали зерно и фрукты, масло и мёд. Асгард в ответ давал то, что давал всегда: защиту, посольскую службу, проход через Биврёст, доступ к мастерам Нидавеллира на льготных условиях. В Девяти мирах не платили золотом, в конце концов, в Асгарде его было столько, что сам город был выстроен из золота. Расчёты шли тем, чего у одного мира было больше, а у другого — меньше. Зерно у ванов росло хорошо. Зерна у Асгарда не росло вовсе; не та земля, не то небо.

Старший казначей предлагал поднять пошлину. Всего на два мешка из каждой сотни. Объяснял разумно: население Асгарда не растёт, но запросы растут; мастерским нужно больше пайка, дружинам нужно больше довольствия, да и хранилища, которые строили тысячу лет назад, нуждаются в обновлении, а на это уходит зерно. Двух мешков из ста ваны не заметят, говорил казначей. А Асгарду эти два мешка дадут запас на два года вперёд.

Другой советник, старый Хорн, отвечал: ваны заметят. Ваны замечают всё. У ванов жрецы каждый мешок засчитывают как часть подношения духам, и каждый мешок посчитан и записан. Прибавка в два мешка из ста — это не два мешка, а сообщение. Сообщение неуместное.

Они спорили негромко. Тор стоял справа от отцовского кресла и слушал. Он за прошедшие недели уже понимал, что обе стороны частично правы, и что задача Одина не выбрать между ними, а найти третий ход, которого ни тот, ни другой советник не видят. Тор пробовал найти этот ход сам, в уме, пока они говорили. Получалось плохо.

Потом Один, после очередного аргумента казначея, медленно повернулся в кресле и посмотрел на Тора.

— Сын, — сказал он. — Что бы ты сделал?

В кабинете стало тихо. Старшие асы все одновременно перевели взгляды на Тора. Это был тот самый момент, которого ждали все, но, видимо, не так скоро.

Тор подумал.

Он обдумал свой ответ за те три-четыре секунды, которые в прежней жизни ушли бы у него на «ха-ха, отец, как скажешь». Сейчас он использовал эти секунды по назначению.

— Я бы не поднимал пошлину, отец, — сказал он медленно. — У ванов засуха третий год. Они и так отдают оговорённую часть из урожая, который меньше обычного, то есть на деле они отдают больше, чем когда-то договаривались, потому что часть от меньшего тяжелее, чем часть от большего. Поднять её сейчас, значит выглядеть теми, кто пользуется чужой бедой. Зерно мы получим. Уважение потеряем. Оно в долгосроке стоит дороже зерна.

Тор помолчал секунду. Потом добавил, потому что почувствовал, что ответ ещё не закончен:

— А если казначей прав, и нам действительно нужен запас на два года, то это другая задача. Не из ванахеймского зерна. У альвов в этом году хороший урожай ягод. У гномов в Нидавеллире остаются излишки сухого пайка с прошлой поставки, они его обычно сжигают, потому что у них много. Можно попросить у тех и у других. Не вместо ванов. Дополнительно. И тогда у ванов мы не возьмём ничего лишнего, а Асгард всё-таки получит свой запас.

Один смотрел на него секунду, потом медленно кивнул.

И не сказав ни слова, повернулся обратно к казначею.

— Пошлину с ванов не поднимать. Запиши в малый круг переписки запрос к старейшинам Альвхейма о ягодных излишках и второй запрос к Эйтри о пайках. Текст составит советник Хорн. Сын согласует.

Хорн склонил голову. Казначей тоже, при этом мельком, но остро взглянув на Тора.

В этот день к Тору больше никто не обращался. Но вечером, когда он уже уходил, Один задержал его в дверях коротким жестом и сказал негромко:

— Завтра я жду тебя на большом совете. Будут гномы-послы из Нидавеллира. Думаю, тебе будет полезно посмотреть, как я с ними разговариваю.

— Я приду, отец.

— И ещё, сын.

— Да?

Один помедлил. Потом сказал совсем тихо:

— Ты хорошо сегодня ответил.

Тор склонил голову.

Один тоже опустил взгляд в скупой похвале и отвернулся к пергаментам.

Тор вышел.

В коридоре было светло и тихо. Он прошёл его весь, и только на лестнице понял, что улыбается.

За окнами садилось солнце.

Тора впереди ждал долгий путь, но путь этот был — его.