Через неделю Тор был полностью здоров.

Целители сказали это хором, как будто долго репетировали, потом по очереди извинились за то, что задержали его так надолго, и попросили хотя бы первые дни не ходить в Нифльхейм. Тор пообещал. В Нифльхейм он и не собирался, у него теперь были другие планы, которых он сам ещё толком не понимал, но которые точно не включали в себя битьё чудовищ в ближайший месяц.

Когда он вышел из палаты, у двери стояли все четверо.

— Мы догадались, что сегодня, — объяснил Фандрал. — По выражению лиц целителей в коридоре. У них последние два дня было такое лицо, как у тех, кто наконец отделается от незваного гостя.

— Догадались, — подтвердил Хогун.

— Пир? — спросила Сиф осторожно, без всякой надежды в голосе.

— Нет, — сказал Тор.

— Я и не настаивала, — сказала Сиф быстро.

— Один кубок, — напомнил Фандрал. — Ты обещал. Это священно.

— Это священно, — согласился Тор.

Они пошли к нему в чертоги.

Тор жил в собственном поместье на третьем уровне дворца. Это были большие покои, переходящие сами в себя через арки, лестницы и неожиданно открытые крыши. Подарок отца на пятисотлетие. Тор тогда обрадовался, обошёл всё за полчаса, отметил, где удобно будет ставить трофеи, и с тех пор бывал здесь редко: чаще ночевал в покоях красавиц, у Воинов Трёх или вообще не ночевал, потому что считал, что сон для тех, кому нечем заняться.

Слуги, увидев хозяина, на секунду остолбенели. Они служили в его доме пятьсот лет и за пятьсот лет привыкли к тому, что хозяин появляется, орёт на полдома «эль!», приводит с собой гостей и через два часа исчезает обратно. Сейчас хозяин вошёл тихо, поздоровался с дворецким по имени, что было новостью, Тор пятьсот лет звал его «эй, ты», и попросил приготовить большой зал.

— Только без украшений, — добавил Тор. — Просто стол и кубки.

Дворецкий поклонился. Когда хозяин уже отвернулся и пошёл вглубь поместья, дворецкий моргнул — один раз, медленно, в ту сторону, куда Тор ушёл, — и не сказал слугам ничего. Только показал жестом: накрывайте.

В большом зале накрыли скромно. Один стол, пять кубков, кувшин эля, блюдо с холодным мясом и хлебом. Эль был обычный, асгардский, тёмный, Тор пил такой тысячу лет, и слуги, не получив других распоряжений, принесли то, что любил хозяин.

Сели. Фандрал, увидев накрытое, остановился в дверях.

— Тор, — сказал он осторожно. — А где… всё?

— Что всё?

— Ну… всё. Музыканты. Девушки. Огни. Я не знаю, я к этому привык. Я думал, тут будет хотя бы один кабан.

— Один кубок, — напомнил Тор. — Не пир.

— Один кубок может быть с кабаном.

— Один кубок не может быть с кабаном. Один кубок — это один кубок.

Фандрал тяжко вздохнул.

Дворецкий уже наливал в кубки эль, когда Тор поднял руку.

— Стой. — Он подумал. — А есть в погребе альвхеймское?

Дворецкий замер с кувшином. На лице у него ничего не отобразилось, но руки чуть дрогнули.

— Есть, господин.

— Подайте его.

— Господин… — дворецкий выбирал слова с особой осторожностью. — Господин раньше его не пил.

— Я знаю.

Дворецкий ещё секунду смотрел на Тора. Потом поклонился глубже, чем обычно, и пошёл за вином сам, не отправив никого из младших.

Когда он вернулся, в его руках был кувшин из тёмного стекла с длинным горлом, на дне которого светилось что-то слабое, голубоватое, как пойманный в сосуд ранний рассвет. Дворецкий разлил по кубкам торжественно, с соблюдением какого-то ритуала и правильным движением запястья.

Альвхеймское действительно светилось. Вольштагг посмотрел на свой кубок с лёгкой опаской.

— Тор, — сказал он. — Это пьёт твоя мать.

— Я знаю.

— И Локи.

— Я знаю.

— Это не наше вино.

— Сегодня будет нашим.

Тор поднял свой кубок.

— Без речей, — сказал он. — Как обещали.

— Без речей, — согласились остальные.

Они выпили.

Тор ожидал чего угодно, слабого вкуса, как у воды, или, наоборот, тяжёлого хмеля, как у мёда из Ванахейма. Альвхеймское оказалось ни тем, ни другим. Оно было лёгким и искрилось на языке. Где-то на третьем глотке Тору показалось, что зал слегка провернулся вокруг своей оси, не пьяно, а как-то с любопытством. Он моргнул. Зал встал на место.

— Понял, — сказал Тор сам себе.

— Что? — спросил Хогун.

— Почему мать его любит.

Хогун кивнул. Сиф улыбнулась, она тоже сделала глоток и тоже что-то поняла, но что именно явно не скажет.

Они посидели час. Никто не говорил тостов. Фандрал рассказал историю про то, как у Хогуна на перевале Рунебранд лошадь съела чужую карту, единственную, и они трое суток искали обратную дорогу по приметам, и Тор, слышавший эту историю раз пять, в этот раз услышал её по-другому, потому что Фандрал в этот раз рассказывал её для самого Хогуна, а не для публики. Хогун поправил Фандрала ровно один раз, «двое суток» вместо «трёх», и Фандрал обиделся ровно настолько, насколько было нужно.

Потом они ушли.

У двери Сиф обернулась, она в последнее время делала это часто, и сказала:

— Если завтра тебе захочется думать в одиночестве, я пойму. Но если тебе захочется думать вслух — приходи. Я слушаю хорошо.

— Я знаю, Сиф.

Она кивнула и вышла.

Слуги бесшумно убрали со стола, и в большом зале стало пусто. Тор постоял у окна, глядя на голубоватый осадок в опустевшем кувшине, потом пошёл вглубь поместья.

Раньше он не думал в этом доме. Тут он иногда спал, ел и хранил трофеи: голову тролля над камином, рог йотунхеймского барса, плащ, отнятый у тёмного ромуланца в честном поединке. Все эти вещи висели на своих местах и казались ему теперь странными, как кажутся странными игрушки взрослому асу, заглянувшему в собственную детскую. Голова тролля смотрела на него стеклянным глазом с лёгким укором, как будто говорила: ну? и где твой смех? где твоё «друзья, вспомните, как этот зверь упал»?

Тор не вспоминал. Он смотрел на голову тролля и впервые думал: а как его, собственно, звали?

У троллей не было имён в обычном смысле, но у этого тролля, скорее всего, было своё, для своих, под скалой, в которой он жил. И Тор пришёл и убил его, потому что ему было двести лет, и потому что отец сказал, что в той долине неспокойно. Может, и неспокойно было. Может, и нет. Двухсотлетний Тор тогда не уточнял.

Эта мысль не была ни приятной, ни мучительной. Она была рабочая. Тор отметил её для себя и пошёл дальше.

Он прошёл через весь дом и оказался там, где не был, кажется, никогда. У него был кабинет. Настоящий, с письменным столом из крисалидского дерева с золотой инкрустацией, с полками вдоль стен, с креслом, обтянутым тёмной кожей призрачного ягуара. Кабинет ему сделали при отделке поместья, ведь у каждого принца Асгарда должен быть кабинет, и с тех пор сюда заходили только слуги.

В кабинете было прохладно и светло. Магия в стенах ровная, насыщенная, асгардская, которой здесь, как и везде во дворце Одина, было пропитано всё, но обезличенная. Это была магия архитектора, а не магия хозяина. Стены не успели запомнить ничего: ни одной сильной радости, ни одной сильной мысли, ни одной долгой работы. Чистый лист.

Раньше Тор такого не различал. Магия была для него или есть, или нет, или бьёт, или не бьёт. Сейчас он чувствовал её градации, десятки оттенков. Это было одно из многих изменений в нём.

Он сел в кресло. Кресло удивлённо скрипнуло. Тор невольно усмехнулся, даже мебель в этом кабинете не помнила его веса.

В простенке между двумя полками висело зеркало, золотая рама в виде переплетённых ветвей, поверхность чистая, без единого замутнения. Тор подошёл и посмотрел на себя.

Лицо было своё. Светлые волосы, короткая рыжеватая борода, широкие плечи. Но над левым виском теперь шла одна прядь — чисто белая, не седая, а именно белая, как иней. Тор увидел её ещё в палате, на третий день; Фригга тогда тронула её пальцами, ничего не сказала, и больше об этом никто не заговаривал. С тех пор прядь не изменилась. Целитель сказал, что это след Холода Настронда.

Глаза тоже стали другими. Не сильно. По-прежнему светлые, по-прежнему голубые. Но при определённом свете в них появлялся отблеск, холодный, металлический, как у клинка. И в самой глубине зрачка сидела крошечная белая искорка, формой похожая на снежинку. Морозный узор. Целитель долго смотрел в эту искорку, потом сказал, что не знает, что это, и что таких следов он за тысячу лет работы не видел.

Тор тоже не знал, что это. Зато знал, что теперь тем, кто смотрел ему в глаза, делалось не по себе. Некоторые целители старались смотреть Тору в подбородок.

«Тор заглянул в пасть самой смерти», — говорили теперь во дворце, и Тор это слышал, хотя никто ему такого в лицо не скажет. — «Неудивительно, что он больше не смеётся над тупыми шутками Вольштагга.»

Тор отвернулся от зеркала. Он не хотел сейчас разглядывать собственное лицо. Он хотел разобраться, что делать дальше.

Он сел обратно в кресло и закрыл глаза. Память про странные одежды и странные имена, про Мстителей, про брата-на-чужом-троне была всегда доступна. Тор за прошедшую неделю много раз осторожно заглядывал в эту память, понемногу. И каждый раз доставал новое.

Он доставал лица. Имена. События. Фиолетовый титан с золотой перчаткой, окружённый своими бесчисленными воинствами. Человек со звёздно-полосатым щитом. Человек-паук. Камни, войны, союзы, предательства. Конец Асгарда, который случится, потому что у Одина есть дочь, и о которой Один молчит. Конец отца. Конец матери — Тор каждый раз, доставая это знание, отворачивался внутри себя, потому что было невыносимо.

Всё это лежало где-то в будущем. Сколько до него Тор точно не знал. По косвенным признакам лет двести-триста, может, больше. В эти двести-триста лет надо было успеть.

Что успеть?

Тор открыл глаза и стал считать.

Не допустить выхода сестры из заточения — нельзя. Она выйдет в момент смерти отца, а смерть отца, насколько Тор разобрал в видениях, тоже была частью какого-то длинного события. Значит, надо готовиться к моменту её выхода и иметь к нему силы и план.

Не допустить прихода титана с перчаткой — ещё сложнее. Прежний Тор, сидящий внутри нынешнего Тора как спящий пёс под столом, дёрнул ушами и предложил очевидное: найти и убить, пока не пришёл. Нынешний Тор посмотрел на эту мысль со стороны и тихо положил её обратно. Идти одному убивать титана, у которого армии в миллионы единиц и собственные генералы, каждый из которых сильнее любого аса, — это глупость почище Фафнира.

Можно собрать камни быстрее него. Но камни в разных мирах, у разных хозяев, и просто прийти и забрать — это объявление войны половине Вселенной.

Можно построить союзы. С теми, кого он видел во снах, со звёздно-полосатым, с железным человеком, с одноглазым чернокожим. Но эти союзники будут только через двести-триста лет. Сейчас они ещё не родились.

Можно укрепить Асгард. Можно подготовить себя. Можно подготовить брата, если получится. Можно подготовить отца, если он согласится.

И можно учиться.

На этой мысли Тор остановился. Учиться. Это была странная мысль, и одновременно самая правильная из всех, что приходили ему сегодня в голову.

Тор тысячу лет жил в Девяти мирах и эти Девять миров не знал. Он знал их как воин, где какие враги, где какие проходы, где какие удобные позиции для битвы. Но он не знал их как принц, который однажды будет, возможно, королём. Он не знал, как устроен Биврёст. Он не знал, как именно работает Мьёльнир; он умел им пользоваться, но это разные вещи. Он не знал законов магии, законов Узора, законов того, что Один на советах называл «равновесием». Он считал магию женским делом. Он считал политику скучной. Он считал библиотеку местом, где Локи прячется, чтобы не идти на охоту.

И вот Асгард падёт от одной пришедшей женщины. Что это за государство такое, которое обрушивается от смерти одного аса? Что это за наследник, который не знает собственной державы?

Тор поморщился. Ему стало неприятно от этой мысли.

Хорошо. Учиться.

С чего начинают?

Тор подумал и понял, что не знает. У него никогда не было такой задачи. Все знания, которые у него были, прилипли к нему сами, от отца, от матери, от учителей оружейного дела, от наставников по верховой езде и стратегии, и от тех ванахеймских и альвхеймских наставников, которых нанимали для принца, и которых принц обычно слушал в пол-уха, потому что был занят молотом.

Магов среди этих наставников не было. Магия в Асгарде была не наёмное ремесло, а наследственное. В Асгарде магов учили дома, по семейной линии: мать сыну, бабка внучке, учитель личному ученику, выбранному за особенный склад ума или родство. И асов, владевших магией глубоко, было немного. В первую очередь потому, что в Асгарде, мире воинов, к магии относились с подозрением. Считалось, что асу, у которого есть меч и руки, магия ни к чему, а если нужна, то у того аса с мечом и руками что-то не в порядке. Это касалось и воительниц, и воинов-мужчин: воину Асгарда колдовать неприлично, потому что воин Асгарда сам себе сила. Тор тысячу лет это мнение разделял и тысячу лет насмешничал над братом, выбравшим иное.

Локи учила Фригга. Это знал весь дворец, хотя об этом не говорили. Фригга была сильная волшебница, и из двух её сыновей способности к магии достались только младшему. Старший в детстве смеялся над колдовством матери и младшего брата, и брат, став взрослым, эту насмешку запомнил.

Значит — Локи.

И тут Тор остановился. Раньше бы он назвал имя и пошёл, не вдаваясь в причины. Сейчас он назвал имя и остановился, чтобы эти причины понять. Причин было несколько, и Тор аккуратно, как складывают вещи в дорожный мешок, разложил их перед собой одну за одной.

Первая. Магия Тору была действительно нужна. Не как оружие, он не собирался размахивать в бою заклинаниями, у него был молот. Магия была нужна как язык. Девять миров говорили на нём, и принц, который этого языка не знал, был как глухой на пиру: всё видит, ничего не слышит. А Тору ещё предстояло править. Может быть, через двести лет, может быть, через триста, но предстояло.

Вторая. Идти учиться к брату — это было не просто учёба. Это было признание. Тор тысячу лет показывал брату, что считает его умение пустым; теперь он придёт и скажет обратное. Это не извинение, извинения у них уже были; это уровнем глубже. Это означало, что Тор отдаёт брату ту территорию, которую тысячу лет молча у него отнимал.

Тор подумал об этом и понял, что действительно хочет это сделать.

Третья причина самая трезвая, самая инженерная, которой у прежнего Тора в голове не водилось. Брат через двести-триста лет должен был сидеть на чужом троне с зелёным жезлом. Если из этого варианта будущего что-то и могло вывести брата заранее, то не отцовский гнев, не наказания, не уговоры. Только одно. То, чего у Локи за всю его жизнь не было в нужном объёме: брат, который видит его, признаёт его и стоит рядом. И эту работу Тору надо было начинать сейчас, пока был запас времени, и пока сам Локи был ещё тем Локи, которого он знал и любил.

Учиться у брата магии было бы не просто учёбой. Это было самым прямым из доступных Тору способов протянуть к Локи такую нить, которую потом, в нужный момент, можно будет потянуть. Не для того, чтобы дёргать брата за неё, как куклу. А для того, чтобы у брата, в момент, когда он будет выбирать, в руке оказалась эта нить, и он подумал бы дважды.

Тор посмотрел на эту мысль со стороны и понял, что она ему чуть-чуть не нравится, потому что в ней был расчёт, а Тор расчёта в отношениях с братом раньше не делал. И тут же понял другое: расчёт этот не был холодный. Он был любящий. И именно потому, что он был любящий, его можно было себе позволить.

Решено. К брату за магией.

Оставалось ещё кое-что.

Магия — это язык, но ещё не управление. Управлять — это не то же самое, что говорить с теми, кем управляешь; нужно уметь решать, что говорить, и кому, и в какой день. Этому в Асгарде учил только один ас. Один.

Идти к Одину учиться управлению — это было совсем другое, чем идти к Локи учиться магии. У Одина не было такого, чтобы он сидел и преподавал. Один не объяснял; Один показывал. Если Тор приходил к нему и говорил «отец, расскажи мне о Биврёсте», Один либо молчал, либо отвечал коротко, и в обоих случаях Тор уходил с ощущением, что задал неправильный вопрос. Учиться у Одина можно было только одним способом: становиться рядом с ним, когда он работает, и смотреть. Не комментировать. Не спрашивать. Смотреть и думать самому.

Тор это знал всегда, видел тысячу лет, как иногда рядом с отцом стоял один из его старых советников, и стоял долго, и ничего не спрашивал, и Один с этим советником обсуждал решения вслух. И советник учился. И тот, кто хорошо учился, постепенно становился тем, чьё присутствие отец искал сам.

К отцу не идут с просьбой «научи меня править». К отцу приходят и говорят: я хочу быть рядом, когда ты правишь. И ждут.

Это было правильно. И это было тяжело. Потому что прежний Тор рядом с правящим отцом стоять не мог: ему быстро становилось скучно. Нынешнему Тору, может быть, тоже будет скучно, но он вытерпит, потому что обязан.

Значит к отцу за управлением. К брату за магией. К матери потом, когда будет, что ей принести: не для радости, а для дела. И к самому себе каждый день, потому что главное знание, которое Тору сейчас нужно, это знание о собственной голове, в которой за последний месяц поселилось столько чужого, что разобраться в нём своими силами было самой большой работой из всех.

Тор посидел в пустом кабинете ещё минуту. Потом встал и пошёл искать Локи.