На следующее утро, ещё до того, как Тор успел доесть принесённый Фриггой завтрак, в дверь палаты постучали. Стук был громкий, в три удара, рукоятью чего-то тяжёлого, и Тор узнал его без труда: так стучал в двери Фандрал, когда Фандралу не терпелось.

— Войдите, — сказал Тор.

Дверь распахнулась шире, чем нужно.

Они вошли все четверо сразу, первой Сиф, как всегда; за ней Фандрал, длинноногий, безупречно одетый; за Фандралом Хогун, молча, как и ходил Хогун; и последним Вольштагг, рыжебородый, занявший своим телом почти всю оставшуюся ширину дверного проёма.

Они остановились у порога все четверо одновременно, словно их остановила одна и та же невидимая ладонь, и стояли так, глядя на Тора, секунду. Может быть, две.

Это была хорошая секунда. Тор её запомнил.

— Целители нас девять дней не пускали, — сказал Фандрал с порога, и в голосе у него было одновременно негодование и облегчение. — Девять дней, Тор. Девять. Сиф один раз попыталась прорваться силой, я тебе клянусь, я видел это собственными глазами, она почти прошла, её остановили четверо, и эти четверо до сих пор хромают. Вольштагг переговорил с дежурным целителем так, что он потом полдня пил тёплое молоко единорога и держался за сердце. Хогун просто стоял у двери. Молча. Двое суток подряд. Они в итоге его обходили, чтобы попасть в кладовую с травами.

— Стоял, — подтвердил Хогун.

— Это мама, — сказал Тор. — Я уже понял. Она велела никого не пускать. Целители при Фригге дрожат сильнее, чем при отце.

— Дрожат, — подтвердил Хогун.

— Королева Асгарда, — сказал Фандрал торжественно, — самая страшная женщина Девяти миров после Сиф.

— После, — уточнила Сиф.

Они подошли ближе. Сиф села на скамью у изножья ложа, она не знала, что на этой скамье вчера сидел Локи, и тем естественнее это вышло. Фандрал придвинул себе второй стул. Вольштагг встал у стены, он редко садился, потому что не любил вставать. Хогун встал рядом с Вольштаггом и ничего не делал; стоять было его естественным положением.

— Целитель сказал, ты будешь лежать ещё неделю, — сказала Сиф деловито.

— Сказал.

— И Всеотец это подтвердил.

— Подтвердил.

— Значит, лежишь. — Она положила руки на колени. — Хорошо. Тогда мы будем приходить сюда.

— Каждый день? — спросил Тор.

— А что нам ещё делать? — удивился Фандрал. — Войн нету, Фафнир мёртв, в Девяти мирах относительное затишье. Тренироваться без тебя скучно. Пировать без тебя скучно. Мы вчера попробовали собраться у меня, так кое-кто не выдержал и предложил тост за твоё выздоровление. Я тебе не скажу, кто. Хогун не любит, когда о нём рассказывают.

— Не любит, — подтвердил Хогун.

Тор хмыкнул и в этом его коротком хмыке было тихое мужское довольство, которое редко выходит наружу, но греет дольше, чем громогласный хохот.

Он смотрел на них и думал, впервые так осознанно, что это его асы. Не свита, не дружина при принце, просто эти четверо. И что они девять дней пытались прорваться сюда силой и подкупом; и что обо всём этом по-настоящему сказать вслух было нельзя. Но знали все, просто этого никто не говорил.

— Я должен вам кое-что сказать, — начал Тор.

Фандрал посмотрел на него со внезапной серьёзностью, у Фандрала это умение всегда было, и обычно его недооценивали.

— Сразу плохое или сначала хорошее? — спросил Фандрал.

— Ни плохое, ни хорошее.

— Слушаем.

Тор подбирал слова. Он не подбирал их вчера для Локи, там слова приходили сами, потому что разговор с братом сам тянул их из него; здесь надо было обдумать. Говорить с друзьями и говорить с братом — две разные вещи.

— Когда я встану, — сказал Тор, — мне не нужны пиры. Они мне больше не интересны.

Фандрал открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

— Подожди, — сказал он. — Подожди. Тор. Ты что говоришь?

— Что слышишь.

— Ты говоришь, что не пойдёшь на пир.

— Говорю.

— Это знак, — сказал Фандрал, обращаясь не к Тору, а в потолок. — Это предзнаменование. Хеймдалль сейчас, наверное, на Биврёсте упал. Где-то в Йотунхейме великан подавился пивом.

— Подавился, — подтвердил Хогун без выражения.

— Объясни, — сказала Сиф.

Она сидела очень прямо. На её лице сейчас не было того весёлого недоумения, которое было у Фандрала. Сиф всегда слушала иначе, чем Воины Трёх.

— Я пошёл на Фафнира один, — сказал Тор. — Я не позвал вас, а должен был. Я пошёл за славой, а нашёл едва не смерть. Восемь дней, что я лежал, мать сидела с шитьём и не могла к нему притронуться, отец не отдавал распоряжений, брат не уходил из палаты, а вы четверо ехали через Нифльхейм с головой того змея, который чуть меня не упокоил. Это не повод для пира. Это повод подумать.

— О чём? — спросил Вольштагг.

— Как жить дальше, чтобы не повторять.

Молчание.

— Ладно, — сказал Фандрал наконец. — Ладно. Допустим. Но один вопрос я тебе задам, Тор, и ты на него ответь честно.

— Спрашивай.

— А мы? Нам то теперь что делать? Мы привыкли к тебе шумному и лихому. Мы при тебе шумном были на своих местах. Если ты теперь молча сидишь и думаешь, нам что, тоже сидеть и думать? Я не умею, Тор. Я пробовал. Не выходит.

Тор посмотрел на него.

И сказал спокойно, без пафоса, как говорят соратникам у костра, где лишних слов не нужно:

— Вы — мои друзья. Это не изменилось. Я не собираюсь с вами расставаться, Фандрал. Просто больше я не буду таскать вас за собой по дури. Подвиги ради славы я, оказывается, перерос. На дело, конечно, позову, и мы пойдём. И я с вами пойду на дело туда, куда позовёт любой из вас. Если у Хогуна что-то на родине, едем. Если у Вольштагга в его деревню опять забрели тролли, едем. Если у тебя, Фандрал, очередная история с чьим-нибудь рогатым мужем, едем и на этот, кстати, не первый, раз.

— Не первый, — подтвердил Хогун.

Фандрал поднял палец.

— Это, — сказал он, — было один раз. Один. И тот муж сам был неправ.

— Девять, — сказал Хогун.

— Хогун, — сказал Фандрал, — я тебя конечно люблю, но иногда мне хочется тебя слегка придушить.

— Ну, — пожал плечами Хогун.

Тор всё-таки рассмеялся. Сиф улыбнулась тоже, впервые за разговор.

— Хорошо, — сказала она. — Без пира. Без славы. Без тостов. Тост, который я придумала в дороге, я приберегу, у нас рано или поздно будет повод, хоть и не сейчас.

— Не сейчас, — согласился Тор.

— Но я тебе скажу одно, Тор, — сказала Сиф, и голос у неё стал тот, который у неё бывал перед боем: ровный, внимательный, без лишнего. — Ты сейчас говоришь мудрые вещи. Я их одобряю. Но мудрые вещи — штука капризная. Они хороши в меру. Если ты завтра начнёшь нас всех учить жизни, я лично возьму тебя за бороду и встряхну. Договорились?

— Договорились, — сказал Тор серьёзно.

— Я серьёзно, Тор.

— И я серьёзно, Сиф.

Они посмотрели друг на друга секунду, без улыбки, тем коротким взглядом, каким воины подтверждают слово. Потом Сиф кивнула.

Хогун шагнул вперёд. Он не сказал ничего, просто протянул Тору руку. Тор пожал её. Хогун кивнул и отступил. Одно рукопожатие Хогуна стоило чужой получасовой речи.

Вольштагг подошёл, наклонился и осторожно стукнул Тора по плечу кулаком, по-братски.

— Не помирай больше, — сказал Вольштагг просто. — Не люблю, когда наши помирают.

— Постараюсь, друг.

— Старайся.

Фандрал поднялся последним.

— Один кубок, — сказал он. — Когда встанешь. Без речей. Если ты к тому времени не передумаешь и не начнёшь пить только воду из источника мудрости, потому что от тебя сейчас всего можно ожидать.

— Один кубок, — согласился Тор. — Из источника мудрости — нет. Пока что.

— Вот это, — сказал Фандрал, — приятно слышать. Это мне уже больше нравится. В этом я узнаю прежнего Тора.

— Прежнего Тора больше нет, — сказал Тор. — Привыкайте.

— Хорошо, — сказал Фандрал. — Привыкнем.

Они пошли к двери все четверо, в том же порядке, в каком вошли, только Сиф последней. У двери Сиф обернулась и посмотрела на Тора ещё один раз. Тор кивнул в ответ.

Дверь закрылась.

Тор откинулся на подушки. В палате стало тихо.

Тор закрыл глаза.

Он не уснул сразу. Он лежал и думал о том, что у него, оказывается, есть вещи, которые не изменились ни от Фафнира, ни от чего-либо ещё. Мать. Отец. Брат. Эти четверо, что только что вышли. И Асгард за окном. И собственное имя, которое, что бы там ни произошло внутри, осталось его именем.

И с этой простой мыслью, не требующей ни доказательства, ни продолжения, Тор уснул.