Воздух у дальней стены дрогнул, пространство свернулось, и Локи стал виден.

Он не шагнул из тени, не появился во вспышке зелёного света; он просто перестал прятаться. Локи стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, в тёмно-зелёной домашней тунике без единой застёжки на виду. Волосы лежали на плечах не как у принца на приёме, а как у того, кому восемь дней было не до зеркала. Глаза смотрели тяжело, но не от слёз, Локи не плакал давно, а от той долгой неподвижности взгляда, которую держат восемь дней подряд в одной точке.

— Давно ты здесь? — спросил Тор.

— С самого начала, — сказал Локи.

Обычный голос Локи всегда чем-нибудь играл: оттенком насмешки, оттенком превосходства, оттенком той особой брезгливости, с какой умные говорят с не очень умными. Сейчас в голосе ничего не играло. Голос был тихий и ровный, как натянутая нить.

— Тогда почему ты прятался?

— Потому что я прячусь, — сказал Локи просто. — Это то, что я делаю.

Тор подумал и согласился. Локи иногда прятался даже там, где прятаться не нужно было, потому что для Локи не прятаться означало перестать быть собой.

Локи отлепился от косяка и подошёл, не близко, на ту дистанцию, с которой можно говорить, но нельзя протянуть руку. Сел на скамью в ногах у Тора, на ту самую, где недавно сидел Один, и положил руки на колени. Руки были тонкие, длинные, спокойные; только под кожей у запястья медленно билась тёмная жила, и эта жила выдавала то, чего лицо Локи выдавать не собиралось.

Какое-то время оба молчали.

— Прости меня, — сказал наконец Локи.

Слова дались ему с явным усилием, было похоже, что он повторял их про себя долго, но так и не нашёл удобной интонации. Он сказал их ровно, без театральности, и это было ещё хуже, чем если бы он сказал их с ней: Тор бы понял и привычно посмеялся, а ровный тон было нечем парировать.

— Я не хотел, чтобы ты погиб, — продолжил Локи, глядя не в глаза, а куда-то в район его правого плеча. — Я знал, что это Фафнир, и кто он такой. Я знал, что в одиночку с ним не справится никто из нас, никто моложе отца. Именно поэтому я тебе о нём и сказал.

Тор слушал.

— Я рассчитывал на простое, — продолжал Локи. — Любой здравый ас, услышав то, что я тебе сказал, дошёл бы до края Нифльхейма, увидел бы змея, прикинул бы свои силы и вернулся. С пустыми руками, без славы, может быть, даже с тенью на лице. И тогда впервые за тысячу лет был бы пир, на котором славили бы не тебя, а того, кто вернулся бы потом, во главе отряда, и закончил бы то, что ты не смог в одиночку. Я планировал, что славить будут меня. — Локи помолчал. — Ты был бы посрамлён, но я не желал твоей смерти.

— И где ты ошибся? — спросил Тор тихо.

Локи поднял на него взгляд, в котором проступило редкое для Локи, настоящее, не приправленное иронией недоумение перед собственным просчётом.

— Я ошибся в одном, — сказал Локи. — В тебе. Я заложил в расчёт здравого аса, а ты, брат, увидев Фафнира, не отступил. Ты бросился в атаку. Я тысячу лет знаю тебя и всё равно просчитался. Я думал, что даже у тебя, хоть немного, но есть страх. Я полагался на то, что, когда ты увидишь такого противника, ты уйдёшь. Но страха в тебе не оказалось. Я просчитался не в драконе, а в твоей реакции на него.

Тор молчал.

Ему нужно было время, чтобы уложить всё в голове. Раньше он бы просто кинул обвинение, зашумел, и они бы разошлись в ссоре. Но сейчас он видел всё иначе. Локи говорил правду. Тор действительно увидел Фафнира и бросился. Локи действительно полагался на разум, которого у Тора в тот день не нашлось. Обижаться на это было всё равно, что обижаться на воду за то, что она мокрая.

— Ты прав, — сказал Тор просто.

Локи моргнул.

— Что?

— Ты прав, — повторил Тор. — Ты рассчитал верно. На любого здравого аса. На меня не сработало, потому что в тот день я здравым не был. И это моя вина. Не твоя.

Локи смотрел на него прямо. В первый раз с тех пор, как сел.

— Тор, — сказал он осторожно, — я знаю, что ты сейчас лежишь больной и тебе тяжело. Я могу понять, что ты сейчас… великодушен. Это пройдёт. И завтра ты вспомнишь, что это я подвёл тебя к одиночному выходу. И тогда тебе будет неприятно вспоминать, как ты сейчас меня простил. Не делай этого. Я не нуждаюсь.

— Брат, — сказал Тор, и в одном этом слове он постарался уложить всё, что не сказал в их прежнюю тысячу лет, — нуждаешься. И я тоже нуждаюсь.

— В чём? — спросил Локи тихо.

— В том, чтобы сказать тебе ещё одно.

Локи ждал.

Тор подбирал слова. Этих слов у него раньше не водились, он впервые проговаривал их в уме, и они выходили медленные, неуклюжие, без блеска, но он понимал, что блеска тут и не нужно.

— И ты прости меня, я был тебе плохим братом, — сказал Тор.

Локи сидел неподвижно.

— Что.

— Я был тебе плохим братом, — повторил Тор. — Я тысячу лет принимал твоё присутствие как воздух. Я смеялся над твоими выдумками так, как смеются над неуклюжим — снисходительно. Я зазывал тебя в походы, в которых ты был мне полезен, и не звал в те, в которых ты был бы мне обузой, и ни разу не подумал, как это выглядит со стороны. Я благодарил тебя громко за помощь и не благодарил тихо за то, что ты вообще рядом. Я считал, что мы равны, потому что я тебя люблю, и не замечал, что любить и видеть — это два разных дела, и второе мне всегда давалось хуже. — Он перевёл дыхание. — Я не знаю, кем ты станешь, брат, когда выберешь свой путь. Я надеюсь тем, кем захочешь сам. Но если ты станешь не тем, кем мог бы, часть вины будет моя. Я беру её на себя сейчас, при тебе, чтобы потом не отвертеться.

Локи сидел и смотрел.

Это было удивительное лицо в эту минуту — Тор такого лица у брата ни разу не видел. Локи всегда умел делать лица: насмешливое, скучающее, оскорблённое, удивлённое, восхищённое. Все они были просто маски. Их можно было снять и сменить. Сейчас на Локи не было маски.

— Тор, — сказал Локи.

И снова замолчал.

Потом сделал то, что Тор от него меньше всего ждал. Локи встал, обошёл скамью, подошёл к самому ложу и вгляделся Тору в лицо. Тор спокойно дал на себя смотреть. Прятать было нечего.

— Покажи, — сказал Локи.

— Что показать?

— Душу.

В Асгарде «показать душу» не было выражением. Это было короткое действие, простое, доступное любому асу из правящего дома, потому что они обучались этому в детстве, как обучались этикету и счёту. Это было движение воли: чуть-чуть приоткрыться изнутри, дать другому посмотреть, не залезая. Просили об этом редко, всё же это было довольно интимно, но и отказывали в этом тоже редко, потому что отказ означал, что есть, что скрывать.

Тор приоткрылся.

Локи смотрел молча. Дольше, чем нужно для проверки. Потом отступил на полшага и сказал очень тихо, как говорят сами с собой:

— Изменилась.

— Изменилась, — согласился Тор.

— Но не сильно.

— Не знаю, насколько. Изнутри всегда видится иначе.

— Что с ней произошло?

Тор подумал.

Он мог сказать: «дыхание Фафнира». Это была бы правда, и эта правда была бы достаточная, ни Локи, ни кто-либо ещё в Асгарде не мог проверить её глубже. Но он сказал иначе. Он сказал то, что ощущал по-настоящему, и сказал это так, как умел теперь говорить:

— Я заглянул туда, куда не следовало смотреть незрелому. Я вернулся. И да, изменилась. Дыхание смерти меняет даже асов, брат. Я не тот, что был восемь дней назад. Не настолько, чтобы ты меня не узнал. Но настолько, чтобы заметить.

Локи смотрел на него ещё секунду. Потом медленно кивнул.

— Я заметил, — сказал он. — С первого слова, которое ты произнёс матери. Ты сказал «мама» так, как ты не говорил ей со своих семидесяти лет.

Тор не помнил, что сказал «мама» как-то особенно. Он просто сказал. Но в Локи было то редкое свойство, которое в нём годами развивали лесть и хитрость: он слышал интонации точнее, чем большинство.

— И теперь? — спросил Локи. — Что теперь, Тор?

— Теперь я лежу, — сказал Тор. — И собираюсь лежать ещё какое-то время. Целитель сказал, что тело цело. Он не сказал ничего про душу. Но я тебе скажу: душа болит. И поэтому я буду лежать. И пока я лежу, у меня будет много времени думать. Я давно не думал, брат. Я тысячу лет жил, не задумываясь. Это упущение. Я его исправлю.

Локи слушал.

— А когда я встану, — продолжил Тор, — я не пойду на пир. И на следующий пир не пойду. И, может быть, через один тоже. Пиры мне больше не интересны. Не потому, что я разочаровался в радостях, радости у меня, надеюсь, ещё впереди, а потому, что я слишком много времени потратил на пустяки. Это надо как-то выровнять.

— Ты говоришь, как отец, — заметил Локи.

— Я говорю, как тот, кто восемь дней пролежал, и за эти восемь дней что-то понял.

— Восемь дней мало, чтобы что-то понять.

— Восьми мгновений хватает, если они правильные.

Локи помолчал. Потом сел обратно на скамью, на этот раз ближе, чем сидел до этого, не на самый край, и сказал:

— Хорошо. Допустим. Допустим, ты теперь тот, кто думает. Это будет любопытно. Я подожду и посмотрю.

— Подожди, — согласился Тор.

— Но я тебе скажу одну вещь, брат, — сказал Локи, и в голосе у него впервые за разговор проскользнул прежний оттенок, тонкий, насмешливый. — Если ты через месяц снова станешь прежним, громким, самоуверенным, тупым, я тебе об этом разговоре напомню. С удовольствием. И с подробностями. Ты сейчас наговорил такого, что мне хватит на сто лет хороших шуток. Имей в виду.

— Хорошо, — сказал Тор. И, помолчав, добавил: — И, если я стану прежним — напоминай. Это будет твоя половина работы. А моя — не становиться.

Локи поднял брови.

Это было то самое выражение, которое у него означало искреннее удивление, он редко его носил, потому что считал, что искреннее удивление принцу не идёт. Сейчас он не торопился его снимать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились.

Они посидели ещё немного молча.

— Я пойду, — сказал Локи. — Тебе надо спать.

— Давай.

Локи поднялся. Дошёл до двери. У двери остановился, не оборачиваясь, и сказал:

— Я рад, что ты жив, брат.

И не дожидаясь ответа, вышел.

Дверь за ним закрылась тихо.

Тор лежал, глядя в потолок, и думал о том, что в этих тихо закрытых дверях за последний час было больше любви, чем в тысяче распахнутых, через которые он, Тор, входил с шумом и хохотом всю свою жизнь. Это была медленная мысль и по его прежним меркам скучная. Тору она нравилась.

Он закрыл глаза.

* * *

В то самое время, когда Локи выходил из палаты целителей и тихо прикрывал за собой дверь, в другом конце дворца Один сидел на Хлидскьяльве.

Хлидскьяльв был не совсем троном, хотя и выглядел как трон. Хлидскьяльв был местом, с которого Всеотец видел Девять миров одновременно, и из этого свойства следовало остальное: его высокая спинка, неудобные подлокотники, расположение в самой дальней палате, куда не пускали никого, кроме одного из живущих. Один сидел на нём редко и недолго. Сейчас он сидел на нём третий час.

Но смотрел он не на Девять миров. Девять миров пусть идут своими путями, у них были свои дни и свои заботы. Один смотрел на одну палату, на одно ложе и на одну скамью у этого ложа.

И слушал.

Слышать Хлидскьяльв тоже умел, в тех местах, где Всеотец ставил особые знаки, и палата целителей была одним из таких мест. Он слышал каждое слово сыновей, и то, что между словами.

Когда Локи сказал «прости меня», Один не пошевелился.

Когда Локи объяснил свой расчёт про здравого аса, про Фафнира, про то, как ошибся в брате, Один едва заметно склонил голову, признавая в чужом рассуждении точность.

Когда Тор сказал «ты прав», Один впервые за три часа моргнул.

Это не было ожидаемо от Тора.

Один знал своих сыновей лучше, чем себя, это была привилегия и проклятие отца, который умел видеть искры. Тор, которого Один знал больше тысячи лет, не сказал бы «ты прав» в подобном разговоре; он бы шумел, обижался, обвинял или великодушно прощал, но не признавал бы за младшим братом точности расчёта.

Один сидел и слушал дальше.

Когда Тор сказал «я был тебе плохим братом», Всеотец очень медленно, глубоко, вдохнул, как будто внутри у него сдвинулось что-то старое и тяжёлое в сторону облегчения. Один не плакал, но в этом вдохе было то, что у других асов выходит со слезами.

Когда Локи попросил «покажи душу», Один на секунду напрягся. Он уже смотрел на сына своим внутренним зрением, и не нашёл в его искре ничего постороннего. Искра была плотная и целая; швы на ней были, да, но швы были внутренние, заросшие, и сквозь них просвечивало то же, что и сквозь остальное, сам Тор. Но Локи умел смотреть на вещи по-другому, не как все.

Локи не насторожился, он сказал «изменилась». Один уже знал это.

Когда сыновья распрощались и Локи вышел, Всеотец долго не двигался. Потом сказал не громко:

— Достаточно.

Знак в палате целителей погас, Хлидскьяльв перестал слышать. Один тяжело поднялся с трона и пошёл к жене.

Фригга была в малых покоях, в которых она работала, когда не хотела, чтобы её видели. На столе лежало шитьё, к которому она снова не прикасалась. У окна стояла ваза с поздними северными цветами, Один не знал, кто их принёс и когда, но они были свежие. Фригга сидела у окна и смотрела во двор, и Один сразу увидел по её плечам, что она плакала — не сейчас, чуть раньше, но уже взяла себя в руки.

Он подошёл и положил ладонь ей на плечо.

— Слышала? — спросил он тихо.

— Слышала.

У супруги Всеотца были свои способы знать всё. Они не обсуждали этих способов, они просто ими пользовались, и оба уважали способы друг друга.

— И что думаешь? — спросил он.

Фригга повернула к нему лицо. Глаза у неё были сухие. Но в самом краю глаз лежала тонкая ясная радость, какую матери всю жизнь учатся прятать, потому что эту радость нельзя показывать явно, слишком она хрупкая.

— Он сказал брату «прости меня», — сказала она. — Тор в первый раз сказал брату «прости меня», Один. За тысячу лет.

— Я заметил.

— И Локи… — Она подбирала слова. — Локи не пошутил в ответ. Он мог. Он умеет. Но не стал.

— И это я заметил.

— Что с ним, Один? — спросила Фригга. — Что с нашим старшим?

Один молчал.

Он знал многое, чего Фригге не говорил, но не от недоверия, а от старой привычки нести ношу в одиночку, потому что он Всеотец и так нужно. Но сейчас он сказал жене правду.

— Душа его задета, — сказал он. — Но не повреждена. Холод Настронда не отпускает свою добычу совсем; он всегда что-то забирает. С Тора он забрал кусок беспечности. Думаю, тот самый кусок, на котором держалась его глупость. Бездна вообще иногда забирает у нас не то, чего нам жаль, а то, без чего мы лучше. — Он помолчал. — Это наш Тор. Он же, и немного не он.

— Ты этому рад? — тихо спросила Фригга.

— Я удивлён, — сказал Один честно. — А радоваться буду, когда пойму, надолго ли это, и куда оно его ведёт.

Фригга кивнула.

— А Локи? — спросила она ещё тише.

Один помолчал дольше.

— У Локи, — сказал он наконец, — впервые за долгое время есть брат, который видит его. Это очень опасно для Локи.

— Опасно? — Фригга удивилась.

— Опасно, — повторил Один. — Локи привык, что его не видят. На этом он построил себя. Теперь ему надо будет учиться быть видимым. Это тяжелее, чем кажется.

Фригга положила свою ладонь поверх его.

— Тогда мы будем смотреть за ними внимательней.

— Будем, — согласился Один.

Они постояли так молча. За окном шёл асгардский долгий день. Где-то внизу, во дворе, перекликались стражники, меняясь по расписанию. В палате целителей спал Тор, и спал тяжело, как спят выздоравливающие, и Мьёльнир под его рукой гудел низко и ровно, и душа у Тора болела теперь немного меньше.

А в коридоре, ближе к воротам, в одной из малых ниш, у самого окна стоял Локи. Он стоял там, потому что ему сейчас не хотелось ни в свои покои, ни в библиотеку, ни на воздух, и он, не зная, что с собой делать, остановился у первой попавшейся ниши и стоял. Он смотрел во двор, ничего, в общем, не видя, и думал об одном.

О том, что брат, оказывается, может видеть. Что брат, оказывается, видел. И что теперь ему, Локи, со всем этим делать.

Ничего удобного на этот счёт у него не было.

Он постоял так ещё немного. Потом сказал, не вслух, а про себя, тем особым внутренним голосом, которым Локи разговаривал с собой, когда никто не слышал, и слышать было не положено:

«Хорошо, брат. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.»

И пошёл в свои покои.