Прошло две тысячи лет.

Тор и Клио к этому времени были известны по всей Вселенной — Король-Инженер и Королева-Маг Асгарда. Так их называли в посольских донесениях. Так их называли в сказках, которые на всех планетах рассказывали детям.

Девять миров были как никогда сильны.

И, что удивительно, сильнейшим из них, не считая самого Асгарда, оказался Мидгард.

Не зря расу людей во Вселенной считают универсальной. Люди освоили всю Солнечную систему. Колонии есть на всех планетах. Марс и Венера по населённости уже не уступали самой Земле. Вся Солнечная система теперь называлась — Мидгард.

Тор смотрел на это спокойно. Это была его система. И она работала.

Конечно, инциденты случались.

Враги из других вселенных и иных измерений приходили: кто на ужин, кто из любопытства, кто из принципа. С большинством справлялись выстроенная Тором сеть обороны и спецотряды Эн Сабах Нура; с теми, кто был посерьёзнее, Тору приходилось разбираться лично.

Но двое заставили даже его попотеть.

Первым был Кнулл.

Бог Симбиотов. Прародитель всех чёрных живых костюмов, какие когда-либо ползали по Вселенной. Создатель того самого Некромеча, которым владел Горр Убийца Богов. Древний, как Бездна, в которой когда-то родился, и почти такой же голодный.

Он пришёл за Девятью мирами не один. Он привёл с собой стаю: тысячи и тысячи симбиотов. Это было нашествие, которое могло бы поглотить целые скопления галактик.

Чтобы убить его Тору пришлось звать на помощь сильнейших защитников Девяти миров.

Клио встала по правую руку. Локи — по левую. Из мутантов, прошедших через личные усиления Тора за тысячелетия, в строй встали сильнейшие: Джин Грей, ныне жена Локи и аватар Феникса; Магнето; Мегамозг; Ванда; Легион; Шторм; Роуг; Айсмен и ещё несколько десятков, чьи имена в Девяти мирах знали все, кто хоть раз слышал об Академии Высшего Потенциала.

Помимо спецотрядов, Тор задействовал всю оборону Девяти миров: Единый Купол, гвардейцев асов, йотунов штурмовиков, Орден Эйр.

Они справились.

Это была тяжёлая битва. Долгая. С дырами в доспехах. С лечением раненых. С тактикой, переписанной в реальном времени, потому что Кнулл подстраивался к каждой следующей схеме. Но они справились.

Стая была развеяна. Сам Кнулл — тоже.

Вторым особым врагом стал тот, кого Тор запомнил, как худший кошмар своей жизни.

Он не вломился в Асгард. Не пробивал щиты. Не прорывался через Биврёст и через Хеймдалля.

Он просто зашёл в тронный зал Асгарда. Сквозь все системы защиты. Никем не замеченный. Даже Тором.

Имя ему — Потусторонний.

Тор увидел его и впервые за тысячи лет почувствовал то, чего не чувствовал с момента, когда Холод Настронда оставил трещины в его искре, почувствовал себя маленьким. От ясного, полного осознания, что этого противника он не победит.

Силы Потустороннего были на таком уровне, что Камни Бесконечности казались рядом с ним морской галькой. Не плохой галькой, полезной галькой, но всего лишь галькой.

Тор сжал челюсти. И приготовился умереть достойно.

Но — победила Клио.

Победила материнским терпением.

Оказалось, что Потусторонний — просто ребёнок. С абсолютной силой и без единого взрослого рядом за всю свою бесконечную жизнь. Ему было скучно. Он не хотел власти. Не хотел убивать. Не хотел порядка или хаоса. Он хотел только играть. Он мог бы превратить Асгард в кучу сыра просто потому, что ему понравился запах. Мог бы раздуть Йотунхейм до размеров галактики. Мог бы запустить Биврёст в обратную сторону, чтобы посмотреть, что будет.

Клио посмотрела на него своими мудрыми, спокойными глазами и поняла его за полсекунды.

Она начала учить его.

Она объясняла ему, как объясняла бы старшая сестра, что такое логика. Что такое ценность жизни. Что такое эстетика. Что одни вещи красивы, а другие нет, и это можно увидеть, если научиться смотреть.

Тор подключился как инженер. Он показывал Потустороннему красоту отлаженного механизма. Как звезда поддерживает планетарную систему. Как один корень Иггдрасиля кормит другой. Как город Бирнин-Зана дышит одним совместным дыханием миллионов. Как реактор Тони Старка пятого поколения работает с такой ничтожной потерей энергии, что почти соревнуется с самой Природой.

У Клио и Тора была только одна цель — они должны были сделать так, чтобы Потустороннему стало жалко ломать империю Тора, потому что она слишком красиво спроектирована.

Это была победа на грани.

Они балансировали на самой кромке. Каждое утро могло быть последним. Каждый разговор мог закончиться тем, что капризный бог-ребёнок чихнёт, и Асгарда не станет. Они развлекали его, учили, показывали свои миры.

И всё же добились своего.

В один день Потусторонний посмотрел на них бесконечным, непостижимым взглядом и сказал:

— Вы — единственные интересные существа в этой реальности.

И ушёл.

Тор очень надеялся, что навсегда.

После этого Клио сидела у окна тронного зала ещё долго. Тор подошёл, положил руку ей на плечо.

— Ты — самая сильная, кого я знаю, — сказал он тихо.

Клио улыбнулась, не оборачиваясь.

— Я просто мать. У меня нет других инструментов.

Это было больше, чем Тор смог бы сказать о четырёх Камнях.

За эти две тысячи лет многие ушли. В Вальгаллу.

Тор предлагал остаться каждому из значимых для него разумных. Он мог продлить жизнь любому, кто соглашался: магией или технологией. Многие соглашались, но многие не захотели.

Первым из таких стал Один.

Всеотец прожил после тогдашнего своего пробуждения ещё очень долго. Но отказался от вечной жизни. И когда он почувствовал, что пора, то позвал к себе сыновей.

Они вошли к нему в покои вдвоём. Тор и Локи. Старший в простой рубашке без брони; младший в зелёном, без своих обычных украшений, с лицом, на котором впервые за многие столетия не было ни одной маски.

Один лежал на широкой кровати, под мягким одеялом из йотунхеймского меха. Седая борода расчёсана. Один глаз закрыт; вторая глазница, пустая, без повязки. Фригга сидела рядом, держа его за руку.

Тор и Локи опустились у кровати на колени. Один открыл глаз.

— Сыновья, — сказал он. Очень медленно. — Я ухожу.

Они молчали.

— Тор, — продолжил Один. — Ты — лучший король, какого Асгард мог пожелать. Я в это сам до конца не верил, когда ты был мальчишкой. Но я ошибался. Прости.

Тор склонил голову. Сказать ничего не сумел.

— Локи, — продолжил Один, и в его голосе стало больше тепла, чем обычно. — Ты — мой сын. Не приёмный. Не Лафея. Мой. И всегда был. Если ты не верил в это всю жизнь до конца, то теперь верь. Я ухожу с этим словом. Запомни его.

Локи кивнул.

Один посмотрел на Фриггу.

— Жена моя, — сказал он. — Я знаю, ты ещё задержишься. Поживи ещё. Я тебя дождусь.

Фригга наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Жди, — сказала она. — Я приду.

Один закрыл глаз.

И — ушёл. Растворился в вечности.

Тор и Локи остались у кровати. Никто из них не плакал. Они знали отца больше полутора тысяч лет; они знали, что для него— это правильное завершение цикла, и плакать тут не уместно.

С короткоживущими расами всё оказалось сложнее.

Асам было проще. Их физиология естественно тянулась к долгожительству, и Тор лишь усиливал то, что природа уже заложила.

Но люди чаще отказывались.

Их культура, выстроенная за тысячелетия, носила в себе понимание завершённости через смерть. Не страх, именно завершённость. Прожить, родить, передать, уйти. Мидгардцы благодарили Тора за предложение, кланялись, и говорили — не сегодня. И в большинстве случаев — никогда.

Мутантам было проще. Особенно тем, у кого долгожительство было заложено в самой природе дара.

Логан и Виктор — Росомаха и Саблезуб, два брата, уже две тысячи лет водили спецотряды в бой. Они менялись медленно. И оба были живой памятью Академии Высшего Потенциала. Когда им предлагали уйти в Вальгаллу — оба только хмыкали и отвечали, что у них тут ещё работа.

Мутантов за эти две тысячи лет стало так много, что их перестали звать мутантами.

Ген X стал нормой. Он пробуждался почти у всех новорождённых. И теперь суперспособности назывались причудами. А исключением стали уже те дети, у которых причуды не было.

Но и это давно перестало быть проблемой.

В Бирнин-Зана уже больше тысячи лет существовала сыворотка, которую прививали всем детям — сыворотка, выводившая их тела на максимум потенциала. В другой Вселенной такую сыворотку назвали бы сывороткой суперсолдата; здесь её называли просто прививкой. Детей без причуды было мало, и они не страдали.

Тор смотрел на это и думал, что он добился того, чего хотел все эти тысячелетия. Не делить и не возвышать одних над другими. Просто поднять всех до того уровня, на котором они могли бы свободно решать, кем хотят быть.

После смерти Одина Хела вернулась в Асгард.

С разрешения Тора.

Они не виделись несколько столетий. Хела всё это время жила на Титане — её Титане. Ведь теперь она королева, и — жена Таноса.

Да. Так получилось.

Тор сам не мог поверить, когда узнал. Но он ничего не подстраивал.

Они познакомились случайно. Хела летала по галактике, оценивая её; Танос правил Титаном, как Тор ему когда-то приказал; в какой-то момент их пути пересеклись в какой-то кровавой заварушке, и они — полюбили друг друга.

Странно. Но по-настоящему.

Тор тогда переглянулся с Клио и сказал только:

— Тебе это объяснимо?

— Полностью, — ответила Клио. — Это два самых жёстких существа в том секторе. С кем ещё им связывать свою судьбу, как не с другим завоевателем.

Тор подумал и согласился.

Единственное, чего Хела не знала так это того, что Танос полностью подчинён Тору. И что любое решение, какое Танос принимает, он сначала пропускает через призму одобрения Тором.

Хела даже в первое столетие совместной жизни пару раз предлагала Таносу захватить Девять миров.

Тор не хотел знать, как бедный Танос выкручивался из этих ситуаций.

Видимо, выкручивался убедительно. Потому что Хела ничего не подозревала. И давно уже совсем подуспокоилась: правила Титаном, занималась внутренними делами, не лезла в Девять миров и не предлагала их захватить.

Когда Один умер, она прилетела.

Это был первый её визит за несколько столетий. Тор встретил её один. Она — его сестра, и есть разговоры, которые с сестрой нужно провести без свидетелей.

Они сидели в малых гостевых покоях. Хела была без брони. В руке кубок вина, которое Тор ей налил.

Она долго молчала.

— Тор, — сказала она наконец. — За эти годы я много чего передумала.

— Я знаю.

— Я думала о том, почему ты тогда меня не убил.

Тор смотрел на неё спокойно.

— Я думала, что ты не убил из жалости, — продолжила Хела. — Потом я думала, что ты не убил из расчёта. Потом, что ты не убил из жадности: ну, мол, может пригодится. И только лет сто назад я наконец поняла.

Она подняла глаза.

— Ты не убил, потому что ты — мой брат. И мне понадобилось сотни лет, чтобы это увидеть.

Тор молча слушал.

— Прости, — сказала Хела. — За всё, что я тебе говорила тогда. За всё, что я думала о тебе раньше. И за то, что я мстила тебе в мыслях долгие годы.

Тор медленно кивнул.

— Мне не нужно ничего тебе прощать, — сказал он. — Ты часть семьи. Этот факт не меняется.

Хела выпила свой кубок. Поставила его на стол.

— Тогда, — сказала она. — Налей ещё.

Тор налил.

И они сидели ещё долго. По-семейному. Как сидят те, у кого впереди уже не битвы, а просто жизнь.

После этого Хела много лет провела рядом с Фриггой, пока та не ушла за Всеотцом. Хела приняла мать полностью; простила её; они успели сказать друг другу всё, что не могли сказать тысячи лет.

После смерти Одина Фригга задержалась, потому что ещё хотела понянчить всех внуков.

Тор и Клио к этому времени уже были родителями нескольких детей. Локи и Джин Грей тоже завели потомство, не сразу, долго думали, но завели; и эти дети, наполовину асы, наполовину мутанты-телепаты, оказались такими, какими их не ожидал ни сам Локи, ни сама Джин.

Фригга нянчила всех. Без исключения. Без устали. Когда внуки подросли, задержалась ещё, чтобы посмотреть, как они станут подростками. Когда стали подростками, задержалась, чтобы увидеть их взрослыми. Когда дождалась, тогда почувствовала, что пора.

На прощание с ней собрались все.

Фригга лежала в светлой комнате, через окно которой видны были золотые крыши Асгарда. Тор сидел у её правой руки, Локи у левой. Клио и Джин стояли позади. Внуки собрались полукругом у изножья. Хела прибыла с Титана, в простом тёмном платье, стояла у окна и смотрела на свет, чтобы никто не видел её лица.

Фригга обвела их всех взглядом.

— Дети мои. Внуки мои. Я хочу, чтобы вы запомнили вот что. — Она помолчала. Дышалось ей уже тяжело. — Семья — это не кровь. Это каждое утро, в которое вы выбираете быть друг с другом. Каждое утро. Снова и снова. Не уставайте выбирать.

Она посмотрела на Тора.

— Ты стал тем, кем я мечтала, чтобы ты стал. Сын мой. Прости меня, если я недостаточно тебя баловала в детстве.

Тор почувствовал, как что-то больно треснуло в груди.

— Локи, — Фригга повернула голову. — Я знала, что ты её найдёшь. И я знала, что она будет именно такая: острая на язык, добрая в сердце, сильная. Я рада, что дожила.

Локи закрыл лицо ладонями. И заплакал. Впервые за многие тысячи лет.

Фригга посмотрела на Хелу.

— Дочь моя. Я знаю, что ты не была уверена, что я любила тебя. Но я тебя люблю. Знай это.

Хела не обернулась. Только её плечи — дрогнули.

— Клио, — Фригга улыбнулась невестке. — Спасибо. Ты подарила моему сыну ту жизнь, какой я желала ему всегда. Будь с ним и дальше. Я ему ещё нужна — через тебя.

Клио наклонилась и поцеловала Фриггу в лоб. Так же, как сама Фригга когда-то поцеловала Одина.

— Иди, мама, — тихо сказала Клио. — Он тебя ждёт.

Фригга закрыла глаза.

И — ушла.

Тор тоже заплакал. Неожиданно для себя. Просто слёзы потекли по щекам. Он сидел рядом с Локи, и они оба, два брата и два бога, в эту минуту были просто два сына, у которых только что умерла мама.

Но такова жизнь. Даже у богов.

После смерти Фригги, неожиданно Хела стала бывать в Асгарде ещё чаще.

Для племянников она была доброй тётушкой. Они выросли, зная её. Они слушали её рассказы, а у Хелы рассказов было много. И её собственные дети с детьми Тора и Локи были дружны.

Этот круг — тоже закрылся.