Наступил тот день, когда Всеотец проснулся.

В Мидгарде шёл 1865 год.

Один вышел из Сна плавно. Кокон, который они поставили двадцать лет назад, отработал от начала до конца; отец проспал столько, сколько было нужно, и поднялся с ложа отдохнувшим. Зона Тишины разошлась сама собой, как и должна была по завершении срока, и покои короля снова наполнились обычным гулом асгардской магии, который звучал в них всегда. Или не обычным…

Один открыл глаз.

И в первую же секунду почувствовал. Как за тысячелетия правления научился чувствовать состояние Девяти миров: в его доме крупные перемены. Глубокие и структурные перемены, которые не происходят сами по себе, а являются результатом чьих-то сознательных действий и намерений.

И в ту же секунду Один понял чьих.

Четыре Камня Бесконечности сияли на весь Асгард и слепили своей энергией единственный глаз Одина. И их владельцем был его сын.

Один встал. И пошёл в тронный зал.

Тор почувствовал пробуждение отца сразу. Он поднялся с рабочего места в своих покоях, отложил все текущие дела, и пошёл спокойно в тронный зал.

Один уже ждал его там.

В своей обычной синей одежде, с Гунгниром в правой руке. Он стоял у трона, выпрямленный во весь рост, и с гневом смотрел на Тора.

В зале не было никого.

Это было только их с отцом дело.

— Как ты посмел? — прогремел Один.

Голос его прошёл через зал низко и тяжело, как идёт грозовой раскат над горами.

— Отец. Я сделал всё во благо Асгарда.

— Ты глупец и безумец! — Один шагнул вперёд. — Разве ты не знаешь о пророчестве? Ты думаешь, я просто так раскидал камни в разные места и спрятал их? Зачем ты их собрал? Теперь ты вестник Рагнарёка и из-за тебя Асгард в опасности!

— Нет, отец. Я укрепил Асгард. Каждый из Девяти миров теперь защищён силовым куполом. На любое вторжение мы можем ответить, не выходя из дворца. Я уже изменил пророчество о камнях и Рагнарёке, оно никогда не сбудется, потому что ту ветвь будущего, в котором оно сбывалось, я вырвал с корнем.

— Ты пошёл против моей воли.

— Пошёл. Я сам принял решение, и буду нести за него ответственность.

В зале поднялся воздушный вихрь, наэлектризованный и тяжёлый; магия бурлила и искажала пространство с тем особым давлением, какое бывает только при противостоянии двух высших существ. Один давил взглядом, божественной силой, всем тем многотысячелетним весом Всеотца. Он давил по-настоящему, как давил на врагов, которых сметал с поля боя одним движением.

Тор не отступил.

У него была и своя сила, и сила четырёх камней. Тор не подключал их мощь на полную и не пытался навредить отцу — это была черта, через которую Тор никогда не переступит. Но он не отступил, и Один это почувствовал. И, что было важнее, Тор понял: если бы он захотел, то смог бы сейчас спокойно продавить отца. У него хватило бы на это сил.

Один тоже это почувствовал. И в его настрое что-то неуловимо сменилось.

Тор медленно начал снижать общее давление в зале. Потихоньку выпуская магию из общего напряжения так, как выпускают пар из перегретой печи. И, когда давление в зале опустилось до того уровня, на котором уже можно было говорить нормальным голосом, Тор сказал:

— Отец. Прошу тебя. Давай поговорим. Это будет семейный разговор: ты, я, мама и Локи. Нам есть о чём поговорить. Я всё объясню.

Один долго смотрел на Тора тяжёлым взглядом.

Потом сказал:

— В мой кабинет.

И вышел из тронного зала первым.

В кабинете Один сел за свой стол. Фригга на скамью справа от него, молча, с тем спокойным внимательным выражением, которое она всегда держала при серьёзных семейных разговорах. Локи ждал возле тронного зала, и когда они с отцом вышли оттуда, просто пристроился следом. Он сел рядом с матерью. Посмотрел на отца. Перевёл взгляд на Тора.

Тор сел напротив отца.

— Я слушаю, — сказал Один.

Тор не стал сразу говорить. Сначала он раскрылся.

Это был старый асгардский жест, который при дворе делали редко и только перед родными, когда хотели показать, что говорят правду до самого дна. Тор открыл собственную ауру и собственную душу так, что для всех троих, сидящих в этом кабинете, его внутреннее состояние стало ясно читаемым. Они могли сейчас почувствовать, что он говорит правду, и что верит в то, что говорит. Лишь разум он оставил закрытым, ведь Камень Разума требовал постоянного контроля, иначе тот по своей природе мог попытаться вмешаться в чужое сознание, а этого Тор не хотел.

Он сидел полностью открытый перед родными, уязвимый в той мере, в какой уязвим бывает только сын в собственной семье.

И заговорил.

— Тогда, когда я чуть не умер в Нифльхейме от предсмертного выдоха Фафнира, — сказал Тор, — я заглянул за кромку. И когда я был после этого в беспамятстве, ко мне пришли вещие сны. Много. Я знаю — то, что я там увидел, могло бы стать правдой.

Он помолчал.

— В этих снах вы все мертвы. Ты, отец. Мама. Локи. И — наша сестра.

Локи поднял голову.

— Сестра?!

— Хела, — сказал Тор. — Старшая. Один не просто изгнал её, он буквально вычеркнул её из истории Асгарда, как будто её никогда не существовало, поэтому мы о ней не знали. Сейчас она заперта в Хельхейме как узница. Я укрепил её темницу магией камней; она оттуда не выйдет, пока я этого не позволю. В том будущем, которое было у меня в видениях, она вырвалась из заточения после смерти отца. И тогда наступил Рагнарёк. Асгард был разрушен. От асов осталась жалкая горстка. Мы бежали в Мидгард. Я был королём без королевства.

— А мы с Локи?.. — спросила Фригга тихо.

Тор посмотрел на мать.

— Ты погибла раньше всего этого, мама. Локи и я в том будущем были смертельными врагами.

Локи молчал.

— И ещё, — продолжил Тор. — Кроме Хелы и Рагнарёка, в моих видениях есть отдельный пласт воспоминаний. Там был фиолетовый титан, имя которому Танос. Он собрал все шесть Камней Бесконечности и одним щелчком пальцев уничтожил половину разумной Вселенной. Не Девять миров — половину Вселенной. К тому моменту Асгарда уже не существовало, как и многих других миров. От нас осталась лишь пыль.

Он замолчал.

В кабинете стояла тишина того особого порядка, какая бывает в семье, когда один из её членов только что выложил перед остальными нечто, что меняет саму суть разговора.

— Вот что я видел, — сказал Тор тихо. — И именно поэтому я взялся за ум. Поэтому собрал четыре камня. Поэтому сделал то, что сделал. Я уже отменил то ужасное будущее. Оно не случится никогда.

Все молчали.

Локи тоже молчал, но Тор видел, как лихорадочно бегают мысли у него в голове.

— И есть ещё одна вещь, — сказал Тор. — Из того же ряда. Локи. Ты должен узнать то, что давно должен был узнать.

Локи поднял на него взгляд.

— Ты сам, отец, или мне?

Один только хмурился.

Фригга смотрела с беспокойством.

— Ладно. — Тор посмотрел на Локи прямо. — Локи, ты мой брат. Несмотря ни на что. Вот только не по крови.

Тишина.

— Что? — сказал Локи.

— Думаю, ты и сам это чувствовал, просто не знал правды. Ты сын Лафея, правителя йотунов. Ты— чистокровный йотун. Когда ты был младенцем, Лафей выбросил тебя, потому что ты был для йотунов слишком мелким и слабым. Один забрал тебя из Йотунхейма и наложил на тебя чары, чтобы ты выглядел как ас. Мама воспитывала нас обоих как своих сыновей. Не сказать, чтобы отец сильно тебя любил, но, тем не менее, он позволял тебе быть принцем.

Локи замер.

У Фригги в глазах стояли слёзы.

Локи перевёл взгляд на мать.

Потом на отца.

— Я так понимаю, — сказал он медленно, — то, что говорит Тор, — правда?

Один не ответил сразу.

Потом — тяжело, низко, как говорят то, чего не хотят:

— Правда.

Локи помолчал.

Потом сказал со злой иронией:

— Что ж. Хотя бы понятно, почему мы такие разные. И почему ты не любил меня, отец.

— Я люблю тебя, Локи, — сказал Один. — Просто не так, как ты бы хотел.

— Может быть. — Локи помолчал. — Но получается, я вам всё-таки чужой.

— Нет! — Фригга поднялась со скамьи, и в этом её отрицании вместилась вся материнская суть. — Ты мой сын! Я люблю тебя как сына, и воспитывала как сына, и буду любить как сына, кем бы ты ни был по крови. Это не обсуждается, Локи.

— Мама права, — сказал Тор. — Я же сказал: ты мой брат, несмотря ни на что.

Локи посмотрел на них обоих. И в его взгляде можно было увидеть голое, не прикрытое иронией признание.

Потом он снова стал собой.

— Почему мы стали врагами? — спросил он у Тора.

— Потому что без Фафнира я бы остался тем самым самовлюблённым придурком, каким был. А ты бы продолжил искать признания у отца и у меня, не зная правды о своём происхождении и не понимая, почему отец относится к тебе иначе. Это копилось бы дальше. Обиды переросли бы в злость, злость в ненависть, и в нужный момент кто-нибудь дал бы тебе возможность сделать выбор. Ты бы его сделал.

— А именно?

Тор помолчал.

— В том будущем ты указал убийцам, где находится мама.

Локи замер.

И на его лице появилась чистая, гневная, искренняя обида.

— Я бы никогда такого не совершил! — сказал он со злостью.

— Теперь — да, — спокойно ответил Тор. — Потому что мы с тобой говорим об этом сейчас, и потому, что ты узнал правду от меня, при матери и отце. Обида уже не накопится и не станет нарывом. Ты можешь сейчас высказаться, ругаться, обвинять — что угодно. Но в нужный момент ты не сделаешь того выбора, потому что у тебя для него больше нет основания.

Локи выдохнул и медленно кивнул.

Тор перевёл взгляд на отца.

— Именно поэтому, отец, я и начал собирать камни. Именно поэтому принял такое решение. И какое бы будущее ни ждало нас дальше, я буду нести за него ответственность.

Один посмотрел на него с укором.

— Ты подчинял разумных, — сказал он. — Кто следующий? Мы?

— Не перегибай, отец. Я не подчинил ванов. Не подчинил гномов. Не подчинил светлых альвов. Они верны нам по собственной воле, и я не трогаю того, что и так работает. Я подчинил только наших врагов. И почему ты вдруг запереживал за йотунов и демонов? Ты сам тысячелетия назад запер их в собственных мирах гнить заживо. А теперь забеспокоился об их разуме?

— Я не за врагов беспокоюсь, — сказал Один. — А за тебя. Когда ты потеряешь ту черту, после которой начнёшь решать любую проблему силой и порабощением разума?

Тор посмотрел на отца прямо.

— Пока вы с матерью поддерживаете меня — никогда. Я делаю всё только ради Асгарда и семьи. Ты сам это видишь. Просто пока не принял.

И тут Один тихо, почти неприметно, сдулся.

Он остался таким же грозным, как был; никуда не делась его многотысячелетняя сила. Но в нём что-то отпустило. Тор увидел это сразу, ему показалось, что отец на полпальца стал меньше и старше одновременно. Гунгнир в его руке отяжелел; Один прислонил его к столу.

Он посмотрел на всех усталым взглядом.

— Ты так повзрослел, сын, — сказал он тихо. — А я не поспеваю за изменениями. Я вижу, что ты готов стать королём. Со своими методами. И, может быть, эти методы необходимы Асгарду.

— Может быть, отец, — ответил Тор. — Но я бы хотел сначала завершить все дела, связанные с защитой и будущим. А затем, когда-нибудь, если ты посчитаешь нужным, я приму корону.

Помолчал.

— Что касается Локи — я бы предложил ему престол Йотунхейма. Это его родина. Он был бы там королём по праву.

Локи поднял бровь.

— Как будто мне охота править безжизненными ледяными землями, — буркнул он. — Спасибо, конечно, брат, но нет.

— Тогда будем править Асгардом по очереди, — сказал Тор. — Честно говоря, я и сам не особо хочу править.

— Как будто я хочу, — ответил Локи. — Тот я из будущего, видимо, какой-то совсем тупой, раз хотел захватить трон.

— Ну, видимо, такой же тупой, как и Тор из неслучившегося будущего.

Локи усмехнулся. И впервые за весь сегодняшний разговор пробилась его обычная братская насмешка.

— Ладно, — сказал Тор. — Я так понимаю, всем нужно переварить. Давайте соберёмся через несколько дней. Я только прошу не делать никаких резких движений, пока мы всё не обсудим.

И Тор многозначительно посмотрел на Локи.

— Брат, — сказал Локи, — ты, видимо, забыл, но в нашей семье это ты сторонник импульсивных поступков.

— Правда твоя, — улыбнулся Тор.

Тор и Локи поднялись и вышли. Фригга осталась с Одином. Им тоже было о чём поговорить.

Они собрались снова только через две недели. В том же кабинете, тем же составом.

Один за прошедшие две недели сделал то, что нужно было сделать прежде всего — посмотрел. Походил по Девяти мирам сам, не как король, а как простой ас. Прошёл по обновлённым стенам Асгарда, постоял у обелисков на Муспельхейме, посмотрел Йотунхейм с возвращённым Ларцом, побывал в Свартальвхейме и не узнал его в новом виде, видел Академию в Бирнин-Зане, заглянул на портальные станции, дотронулся до терминала Единого Купола. И — увидел систему. Не разрушение, не самоуправство, не выход Тора за границы, а работу. Огромную, сложную, продуманную, расчётливую работу. Его это впечатлило. Хотя говорить вслух об этом Один пока не собирался.

Локи тоже не потратил время впустую. Он побывал в Йотунхейме. Просто переместился во дворец Лафея. Дворец был холодный и — красивый.

Локи поймал себя на этом раньше, чем на чём-либо другом. И эту красоту Локи откуда-то узнал и прочувствовал самой кожей.

Когда Локи появился, Лафей встал с трона.

Это было первое, чего Локи не ожидал.

Лафей не пал на колено. Не поклонился до пола. Не выразил подобострастия. Просто встал. Так, как король встаёт перед тем, кого признаёт равным. Прямо. Без улыбки. Без испуга. Без той заискивающей радости, какую Локи, идя сюда, ожидал — и приготовился её холодно отвергнуть.

— Принц Локи, — сказал Лафей. Голос у него был сухой и холодный, как воздух дворца. — Я не ждал вас сегодня. Но я рад.

— Здравствуй, Лафей, — сказал Локи.

— Прошу, — Лафей сделал короткий жест в сторону ледяного сиденья напротив трона.

Локи сел. И они заговорили.

Локи задавал вопросы. Не как официальный посланник Асгарда. Почему он был оставлен в храме. Что было до и что было после. Знал ли Лафей о нём все эти столетия. Думал ли о нём. Скорбел ли.

Лафей отвечал на все вопросы. Без задержки. Без уклончивости. Он отвечал спокойно. И отвечал правильно. Слишком правильно.

Локи слушал. И проверял. Он крутил мысли и так, и эдак, искал в речах Лафея зазоры, на которых обычно вскрывается ложь. Он знал эти зазоры наизусть, так как сам умел их делать.

Зазоров не было. И тогда Локи понял, на чём споткнулась мысль.

Не любовь.

Лафей не любил его — Локи это видел ясно. Это было не страшно. С нелюбовью Локи умел обращаться.

Лафей его уважал.

И Локи не мог доказать себе, что без приказа Тора этого уважения не было бы.

Локи встал.

— Я пойду, Лафей.

— Я провожу вас до выхода, — сказал Лафей.

После встречи Локи не почувствовал родства. Ни тёплой нити, ни той связи, какая бывает у долго разлучённых родственников. Лафей ему был просто чужой йотун. Абсолютно посторонний разумный. И это освободило Локи.

Также Локи в Йотунхейме впервые в жизни снял с себя чары Одина.

Точнее не совсем сам, Лафей помог. Один тысячелетие назад наложил их крепко, и снять их своими силами Локи бы не смог; но в изначально родной природной среде Йотунхейма, рядом с Лафеем с силой Ларца Зим, Локи смог их временно отпустить; и впервые увидел собственное йотунское тело. Высокое, синее, с теми самыми родовыми костными отметинами на коже, с красными светящимися глазами без белков.

Это было — интересно.

И вместе с собственной формой к нему пришла собственная сила. Йотунская. Холода и льда. Это была магия, с которой у него от рождения было полное родство; такое же, какое у Тора было с молниями. И, что было самым приятным открытием для Локи, эта новая магия не отменяла его прежнюю асгардскую. Они складывались. Лёд плюс сейд. Холод плюс плетения. Иней плюс иллюзии.

Это было необычно и многообещающе.

Но йотуном он не особо хотел быть. Никакого восторга по поводу собственной природы у него не возникло; он не побежал кричать, что нашёл себя. Но вот новые способы работать с магией его обрадовали. И сама мысль о том, что у него теперь есть, помимо обычной, ещё и врождённая магия, вызывала в груди трепет. Локи не возражал стать ещё и богом холода и мороза по совместительству.

Об этом всём он и рассказал семье на второй встрече.

— Так что, отец, — сказал он Одину под конец, — спасибо тебе за чары. Но больше они мне не нужны. Я научился сам управлять собственной формой. Когда нужно — выгляжу как ас. Когда нужно — как йотун.

Один кивнул.

И в его кивке была непривычная им вина, которую Один на людях обычно не показывал. Но в кругу семьи, после всего того, что Тор рассказал им две недели назад, отец позволил себе её показать.

Все это заметили и молча оценили.

— И ещё, — сказал Локи, обращаясь уже к Тору. — Я думал. По поводу Йотунхейма.

— Да?

— Не моё это. Я там был, видел, понюхал, попробовал. Йотунхейм — мой по крови, но не мой дом. Мой дом — Асгард. Я здесь вырос, здесь моя школа магии, здесь мать, здесь ты. Я здесь и останусь. А Йотунхеймом пусть правит Лафей, как сейчас и правит. Быть принцем Асгарда меня устраивает больше, чем сидеть на ледяном троне.

— Хорошо, — сказал Тор.

— И насчёт Асгарда. Если ты в какой-то момент сядешь на трон вместо отца, то я тебе помогу. Не как наследник или претендент. Как брат. Магия, расчёты, ритуалы — это моё. Войны и решения — твоё. Меня лично трон не привлекает; меня привлекает работать с магией. И теперь, когда у меня в руках одновременно асгардская школа и йотунская кровь, у меня впереди тысячелетия исследований.

— Спасибо, брат.

— Не за что. Просто говорю, как есть.

Фригга смотрела на своих сыновей, и в груди у неё стояло тёплое, материнское чувство, которое появлялось, когда у её семьи всё складывается так, как должно.

Один молчал.

Хмурился, но в этой хмурости было уже не противостояние, как две недели назад, а нечто другое. То, в чём у Всеотца вмещалось одновременно: и согласие с тем, что сделал старший сын, и несогласие с тем, что он сделал всё в обход его воли. Один за прошедшие две недели увидел Девять миров и понял: Тор сделал хорошо. Сказать это вслух отец сейчас не мог, всё же упрямство его отличительная черта. Но не сказать ничего тоже не мог.

Поэтому он молчал и хмурился.

В самом конце встречи Тор посмотрел на Локи и спросил между прочим, как спрашивают о вещах второстепенных:

— Брат. Ты не против того, что я перепрошил многим разумным мозги, включая Лафея и йотунов?

Локи посмотрел на него со своим обычным ленивым выражением.

— Тор, — сказал он. — Да хоть всех подряд подчиняй. Они меня не волнуют.

Затем помолчал и добавил:

— Главное, чтобы у нас в семье все оставались собой.

— На том и стоим, — сказал Тор.

И они открыто, как братья, улыбнулись друг другу впервые с того дня, как Один проснулся.