Регентство висело на Торе, как висит чужой плащ, вроде как не натирает, но и своим не становится.

Дело было не в тяжести обязанностей и не в том, что он с ними не справлялся; справлялся он как раз настолько хорошо, что у двора и Девяти миров за прошедшие месяцы не появилось к регенту ни одного нарекания, Тор и его команда вели работу неспешно, но эффективно. Дело было в самой природе этой работы. В ней не было ни одного из тех ощущений, ради которых Тор за прошедшую тысячу с лишним лет, в общем-то, и жил. В ней не было битвы. Не было веса хорошего металла, оживающего у него под молотом в кузнице. Не было тех долгих густых вечеров в библиотеке, в которые он, разворачивая свиток за свитком, чувствовал, как в нём складывается своё собственное понимание магии. В регентстве были только длинные одинаковые дни, аккуратно подобранные слова, иногда ровный мерный гул Хлидскьяльва, общее небыстрое раскачивание тяжёлой государственной машины; дело, которым Тор по-настоящему не горел. Конечно, он делал работу хорошо, всё же ответственному принцу так полагалось, и Тор давно был ответственным принцем. Но любить её он за прошедшее время так и не научился, и не собирался учиться сейчас, потому что тяги к этой работе у него не было никакой.

Раньше, недели или месяцы регентства при коротких Снах отца, он терпел эту скуку легко: знал, что отец вскоре проснётся и заберёт обратно эту тяжкую ношу; да и не уделял Тор много внимания работе, отдавая её на откуп матери или двору. Сейчас же впереди двадцать лет никто ничего обратно не заберёт, и при одной этой мысли у Тора всякий раз поднималось внутри глухое, узнаваемое ему раздражение.

И, может быть, именно из-за этого раздражения, из-за того, что ему хотелось всё это на кого-то скинуть, у него теперь и не оставалось внутренних оправданий тому, чтобы и дальше откладывать то дело, которое он откладывал слишком долго.

Главное. То, которое на самом деле и было самым важным.

Мысли об этом деле сидели в нём с того далёкого дня, когда он, очнувшись после Холода Настронда, увидел в памяти длинный, плотный, разработанный до подробностей пласт чужого времени и чужих жизней. Будущее, в котором Девять миров шаг за шагом приближались к пропасти. Многое в этом будущем можно было отменить или исправить, и ему это было по силам. Тор за прошедшие десятилетия придумал план и разложил его в разуме по полочкам, и из этого плана следовало одно: нужно уже начинать. Сейчас.

А начинать означало вмешаться в мироустройство, которое при Одине стояло так, как он желал, то есть незыблемо.

И отцовского согласия на такое вмешательство Тор бы не получил. Один не был против блага Асгарда, в конце концов за это благо отец когда-то отдал глаз, и все знали, что король отдал бы и второй, если бы потребовалось. Но отец был стар, и за всю свою долгую жизнь он обустроил Девять миров в тот ровный, твёрдый, прижатый к земле порядок, который ему самому казался правильным. Всё, что выпадало из этого порядка, Один сразу пресекал. Тор знал отца тысячу с лишним лет и понимал точно: предложи он отцу те идеи, которые в нём бурлили, отец остановил бы их одним коротким словом, без объяснения, как обычно и делал Один.

Идти против отца Тор за все эти десятилетия так и не решился. Не из послушания, он уже не был мальчишкой, перед которым отцовское слово стояло выше собственного разума, а из простого расчёта: открытое столкновение он бы проиграл. Отец на Хлидскьяльве видел всё. Малейшую попытку сына сделать что-то глобальное у него за спиной он засёк бы прежде, чем сын успел бы выйти за порог. И тогда был бы громкий скандал, и тогда были бы обвинения и запреты, и тогда, что для самого Тора было важнее всего, была бы нарушена та тёплая, наработанная между ними за прошедшие десятилетия отдельная отцовско-сыновья тишина, в которой они наконец научились друг друга слышать. Тор такой ценой ничего покупать не хотел.

Поэтому он малодушно откладывал главное дело.

И за это, по правде говоря, он на себя злился, не сильно, в собственном спокойном рационализме, но злился. Потому что у этой постоянно откладывающейся проблемы каждое прошедшее десятилетие чего-то стоило. И Тор знал, во что обходится потерянное время, и про себя точно понимал, что прячется за учёбу у Локи и Эйтри, за самостоятельные часы в библиотеке, за Инспекцию, даже за Сильвию, за все эти любимые, интересные дела, но которые не были главными.

Теперь отец ушёл в Сон.

И у Тора впереди были двадцать лет, в которые отец не будет стоять за плечом, и в которые внимание матери будет отвлечено от привычного течения государственных дел. До поры до времени открытого столкновения с отцом не будет. Пока будет тихая работа. И если она удастся, то отец, проснувшись, увидит мир, который изменился, и дом, который будет защищён сильнее, чем когда либо, и отец будет вынужден оценить эту картину так, как нужно Тору.

Победителей не судят.

Это асгардское правило в отношении отца Тор прежде себе применять не позволял; сейчас впервые позволил и удивился, насколько спокойно оно в нём звучит.

Шесть Камней Бесконечности— это забытые сказки, в которые никто не верит, они фигурируют только в легендах о сотворении мира. Но камни реальны; осколки первозданного бытия, существовавшего до начала времен. Это были некие «чистые сущности» или силы. Когда произошел Большой взрыв, эти силы не исчезли, а были выброшены в новорожденную Вселенную. Чтобы существовать в материальном мире, они приняли форму шести камней, и каждый камень представляет собой один из шести столпов, на которых держится мироздание.

Тор знал из чужой памяти, что произойдёт, если эти шесть камней соберёт кто-то другой. И понимал, что произойдёт, если он соберёт их сам.

Из шести он решил про себя никогда не касаться двух камней.

Камень Души требовал отдать в обмен того, кого любишь. Тор за всю свою жизнь любил мало кого, и любил по-разному, но ни одной из этих жизней он не оплатит ни один камень, иначе терялся весь смысл. Лучше он отдаст свою жизнь, чем такая плата.

Камень Времени в нынешнюю эпоху принадлежал Верховному магу Земли — Древней. Она веками хранит Мидгард и его тонкие магические границы, и пользуется камнем достойно. Она союзник Асгарда, и забирать камень, означает ссориться с защитниками Мидгарда и нарушать баланс ещё больше. Камень останется у неё, и Тор проследит, чтобы по возможности так оставалось всегда.

Остальные четыре камня Тор собирался забрать себе.

Подвига он из этого делать не будет, также как и великой жертвы; он просто всё просчитал. С четырьмя камнями в его руках Асгард переставал быть стоячей водой болота и превращался в неудержимое течение. Любая из тех угроз, что в его памяти подходила к дому, отводилась прежде, чем могла дотянуться. Девяносто девять из ста бед будущего просто переставали существовать. Риски он тоже считал и видел: камни тянут к себе чужое внимание, сам факт владения ими притягивает агрессию даже у тех, кто прежде вёл себя миролюбиво. Но в размене на бездействие этот риск проигрывал.

Начать он решил с Тессеракта, точнее с его содержимого, с Камня Пространства.

Из всех Камень Пространства был самым удобным и безопасным для начала сбора. Лежал он в Мидгарде, во владениях Асгарда. Хранили его там потомки тех, кто когда-то по-настоящему молился Одину, старый культ, живой и сейчас. Они держали его как священную реликвию, не понимая, что у них в руках, и в этом была вся его защита: для тех, кто искал Камень Пространства по всей Вселенной, он не давал ни одного видимого следа. Древняя асгардская оболочка — Тессеракт, в которую асы его когда-то поместили, гасила излучение наружу до такой степени, что найти его можно было, только зная точные координаты или случайно.

И у Тора была подсказка, которой во Вселенной сейчас никто, кроме него и Одина, не обладал. В этом заключалась ещё одна причина, почему стоило начинать именно с Тессеракта: ни одна сила во Вселенной сейчас в сторону Мидгарда не смотрела, у них даже повода туда смотреть не было. Тор заберёт камень, и никто из потенциальных врагов этого не заметит до того дня, пока Тор сам не решит раскрыться.

К матери Тор пошёл не сразу.

Не так-то просто войти в ткацкие покои Фригги и сказать ей вслух всё, что у него копилось внутри десятилетия. Этот разговор он откладывал так же, как и всё остальное. Не из страха перед матерью, ведь мать Тор любил, а оттого, что разговор этот требовал безупречной точности слова и подобранного момента. Сказать неточно, и Фригга поймёт неправильно. Поймёт неправильно, и скажет «нет». И это «нет» будет сказано только потому, что сын всё плохо объяснил. Тор не мог позволить себе такого исхода.

Поэтому он подбирал слова медленно. Каждый вечер, возвращаясь к себе, садился в кресло, и прокручивал диалог в голове.

Несколько месяцев он подбирал слова пока, наконец, не понял, что снова оттягивает момент.

И тогда он решил просто пойти к матери, и быть честным с ней настолько, насколько может в текущий момент времени.

Фригга как обычно сидела за своим ткацким станком.

Узор, над которым она работала в эти месяцы, тянулся длиннее обычного. И Тор, стоявший какое-то время у двери и не входивший сразу, видел, что мать не просто ткёт лишь одно полотно, а также держит сразу несколько переплетающихся нитей, и нити эти тянулись от станка тонкими светящимися линиями куда-то в другую сторону покоев, к стене, за которой лежал во Сне отец. Это была та работа, которую Фригга не должна останавливать все двадцать лет: королева-хранительница. Её сейд держал Всеотца во Сне так, чтобы Сон шёл правильно, чтобы душа Одина не уплывала в астрал слишком далеко, чтобы сама ткань между сном и явью не рвалась; и Тор знал, что эта работа стоила ей каждую минуту большего труда, чем стоит ему весь приёмный день на троне.

Фригга не повернулась сразу. Закончила переплёт, отвела челнок, и, не отпуская магические нити, подняла на него глаза.

— Здравствуй, сын. Я тебя ждала. Не сегодня, но в эти месяцы.

Тор не удивился. Удивляться матери он перестал давно: она почти всегда видела сыновей за один шаг до того, как они сами на этот шаг решались.

— Здравствуй, мама.

— Сядь. И поешь чего-нибудь перед серьёзным разговором, я вижу, что ты устал.

Он поцеловал мать в щёку, чуть приобняв, затем сел у её станка на низкую скамью, на которую садился все эти годы, когда приходил поговорить. Слуга, как всегда у Фригги, словно вырастал из стены, и через какое-то небольшое время между ними на столике уже стоял лёгкий травяной отвар, нарезка из мяса и тёплые маленькие хлебцы. Тор взял чашу. Эти мелочи: низкая скамья, тонкий пар над чашей, тихое движение нитей под пальцами матери; за прошедшие десятилетия успели стать тем тёплым обжитым фоном, на котором, собственно, и строились их разговоры обо всём настоящем. Это был его дом. Может быть, единственное место в Асгарде, в котором Тор по-настоящему дышал свободно. Хорошо, что разговор предстояло вести именно здесь.

— Мама, — сказал он. — У меня к тебе серьёзное дело.

— Слушаю.

— Я подбирал слова к этому разговору несколько месяцев и, честно говоря, не уверен, что у меня получилось. Если в них что-то покажется тебе сейчас слишком запутанным, то только потому, что всё слишком сложно. Я не пытаюсь тебя обмануть, но и всей правды сказать не могу. Просто выслушай, пожалуйста, и попытайся понять.

Фригга подняла на него взгляд, в котором он увидел всю её материнскую любовь и заботу.

— Говори, сын. Я слушаю тебя с того дня, когда ты ещё не появился на свет.

И он начал говорить.

Сказал про отца, без прикрас, хоть и со всем уважением, с каким полагалось говорить о Всеотце, и со всей ясностью, с какой положено говорить о королевском долге. Отец стар. Он закостенел, и его взгляд на Девять миров очень давно не меняется. Это был хороший взгляд на их вчерашний день. Может быть, это был нормальный взгляд на их сегодняшний день. Но теперь это взгляд, который не годится для их завтрашнего дня, а завтра у Девяти миров будет тёмным и опасным.

Мать слушала, не перебивая. Её пальцы по-прежнему лежали на нитях и непрестанно перебирали их.

Потом Тор прямо сказал про камни.

Что собирается забрать с Мидгарда Тессеракт. Что после Тессеракта собирается забрать ещё три камня из шести. Что два из шести он не возьмёт никогда, и причины у него на это веские. Что всё это для защиты Асгарда, а не для завоеваний. Что он понимает, чем это пахнет и для Асгарда, и для самого Тора, и для остальной Вселенной, когда об этом узнают; и что он всё рассчитал.

Сказал и замолчал.

Фригга молчала тоже. Долго. Она взвешивала, но не слова Тора, а его мысли и мотивы, даже те, о которых он не подозревал сам.

Когда она наконец заговорила, в её голосе не было упрёка, тревоги, или того особого материнского покровительства, которое Тор иногда улавливал в более простых разговорах. В её голосе была тёплая, но тяжёлая серьёзность.

— Я знаю об этих камнях больше, чем ты, Тор. С незапамятных времён у меня в дальнем сундуке лежит собственноручно написанный свиток, в котором про каждый из шести камней написано то, чего ты не найдешь ни в одном архиве. Поэтому то, что ты только что мне про них рассказал, рассказывать было необязательно. Поэтому расскажи мне другое. Откуда ты сам про них столько знаешь?

Тор ответил не сразу.

Это был один их тех вопросов, от которых он за прошедшие десятилетия уходил всякий раз, когда мать к ним подбиралась. Уходил умело, мягко, в другую тему, но сейчас уйти было нельзя. Он не мог пока рассказать никому о своих вещих снах. Особенно матери. Ведь только он сам откуда-то знал, что эти сны абсолютная правда. Но для других они могли бы считаться ложными, несущими вред, а значит, всё нужно было делать наоборот, и тогда мать или отец запретили бы ему действовать так, как необходимо.

— Не могу сказать, мама, — сказал он наконец, медленно. — Не сейчас. Клянусь, когда отец проснётся, я расскажу всё, что знаю. Я прошу просто довериться мне, как своему сыну.

Фригга посмотрела на него прямо.

И от этого её прямого взгляда у Тора в первый раз за разговор перехватило горло, потому что мать смотрела на него так, как смотрела редко, насквозь; и сейчас она видела в нём то, чего он сам в себе не до конца понимал.

— Хорошо, — сказала она тихо, после короткого молчания. — Я поняла тебя, сын. Об этом мы с тобой ещё поговорим. Пусть не сегодня. Но обязательно. А сегодня я просто доверюсь тебе.

Тор кивнул. Он был благодарен ей за это; благодарен той тёплой благодарностью, с которой сын благодарит мать за то, что она любит и верит, без доказательств и без причин, просто так.

— Мои условия, — сказала Фригга. — Слушай, сын.

— Слушаю, мама.

— Я отвечаю за Сон отца и всё, что внутри Асгарда. Тебе я отдаю остальное, внешнее. Девять миров, рубежи, и эту твою затею с камнями. Но ничего, что ты сделаешь снаружи, не должно отозваться внутри Асгарда. Один ничего не должен почувствовать, его Сон нельзя прерывать. Будь осторожен, каждое грубое движение в ткани между мирами будет для него как удар по нервам. Это моё условие, и оно не обсуждается.

— Принимаю.

— Ты будешь советоваться со мной перед каждым шагом, который может серьёзно поменять расклад во Вселенной или Девяти мирах.

— Принимаю.

— Если я скажу «нет», то ты остановишься. И причины для отказа я не объясняю.

— Принимаю, мама.

— И последнее. Ты бережёшь себя. У меня нет лишних сыновей.

Тор молчал какое-то время. Потом сказал тихо, не глядя на неё:

— А у меня нет лишних матерей.

Фригга улыбнулась едва заметной улыбкой, которая у неё означала больше, чем у других означает целый смех. Ничего больше она к этому не добавила. Челнок снова пошёл по нитям; разговор был окончен.

Когда он вышел из её покоев и пошёл к себе, в груди появилось давно не возникавшее в ней чувство, не радость или облегчение, а предвкушение, какое бывает у воина, который, наконец, после долгого ожидания услышал команду «в бой».

Целый год после разговора с матерью Тор не делал ничего из того, на что получил её согласие.

Регентство — это событие, которое само по себе требует, чтобы после его начала все сначала успокоились; так сказать, вошли в колею.

Тор принимал посольства; вёл переписку с домами Ванахейма и Альвхейма; изредка короткими сеансами сидел на Хлидскьяльве. Друзья занимались своими службами.

Свой заклинательный зал он обновлял без спешки, в те вечера, когда после приёмных дней успевал спускаться к себе раньше полуночи. Зал этот появился у него ещё в те годы, когда он только начал серьёзно заниматься магией; раньше это была пустая каменная комната без окон, а теперь место, в которое Тор за прошедшие десятилетия собственноручно вложил много сил. На полу был выложен большой круг тёмного полированного камня, по краю круга прорезана глубокая руническая вязь, ещё одна вязь шла внутренней спиралью, и вся работа была сделана так, чтобы внутри этого круга можно было удерживать энергию, ничего не выпуская во внешний мир. Тор за многие годы успел проработать в этом круге столько разных теорий и опытов, что теперь, обновляя его под важное дело, не строил с нуля, а просто добавил новый слой. Третью руническую вязь, состоящую из двенадцати разных рун глушения, перекрытых четырьмя рунами связи, написанных в его собственном плотном кузнечном стиле, в который с годами сложились его собственная магия и сила.

Контейнер для Тессеракта он подготовил заранее, выковал ещё на Нидавеллире под молчаливым взглядом Эйтри, который ни о чём не спрашивал. Короб по его прикидкам должен быть чуть больше Тессеракта, специальный сплав из четырёх металлов, без внешнего замка, открывающийся только тому, чьим намерением был зачарован. Гасящий стенками любое излучение, и поверх этого ещё покрытый рунами отвода глаз.

К концу того срока, какой Тор сам себе отвёл на «устаканивание» обстановки во дворце, всё было готово.

Однажды, после очередного приёмного дня, когда дворец уже шёл ко сну, Тор вошёл в Радужную палату.

Хеймдалль стоял у золотых ворот, как и всегда.

— Принц.

— Хеймдалль. Найди в Мидгарде, в Норвегии, маленький приморский город Тёнсберг. В этом городе живут последователи Одина. У них есть храм, в котором ему молятся.

Хеймдалль не шевельнулся. Взгляд его золотых глаз на короткий миг сменил глубину и прошил расстояние между мирами.

— Нашёл, — сказал он через секунду.

— Перенеси меня в тихое безлюдное место рядом с храмом.

— Переношу.

И всё, никаких вопросов. Тор не должен был ничего объяснять, а что думал сам Хеймдалль, оставалось при нём.

Биврёст засветился.

Через секунду Тор стоял на влажной траве под мокрыми ветвями. Он оказался в роще неподалеку от храма.

Воздух был пропитан запахом моря и прелой хвои; над верхушками сосен поднималась узкая полоса серого вечернего неба.

Тор активировал кольцо невидимости и пошёл к храму.

Храм стоял на пригорке за городом: деревянный, тёмный, с высокой остроконечной кровлей и двумя резными столбами у входа. Дверь была затворена изнутри на тяжёлый засов. Тор прорезал его сквозь дверь тонкой струёй воздуха как лезвием и поддержал упавшие половинки засова воздушной подушкой, двери отворились.

Внутри было пусто. Длинный тёмный зал с деревянными скамьями вдоль стен, узкие свечные стойки по углам, большой каменный алтарь в дальнем конце, простой, без украшений, со старой грубо высеченной руной отца, такой древней, что её почти не было видно. У основания алтаря, под плитой, в каменной нише стоял деревянный сундук.

Тор подошёл.

Здесь, рядом с алтарём, он впервые почувствовал нечто.

Это было странное лёгкое ощущение чужеродной энергии, какое Тор никогда не испытывал. Едва различимое. Тор оценил мастерство и уважительно кивнул про себя; древние асы умели создавать великие артефакты: оболочка гасила энергию камня так, что найти его в Мидгарде, не зная заранее, где искать, не сумел бы никто. А уж за пределами Мидгарда тем более.

На сундуке висел простой железный замок. Тор взял его в ладонь, чуть сжал, и замок раскрошился у него в руке; обломки упали на пол с металлическим звоном.

Тор откинул крышку сундука.

Внутри лежал куб. Тор взял его.

Маленький, спокойно помещался на ладони, прохладный, мерцающий ровным голубым светом из самой своей сердцевины — этот свет проходил сквозь оболочку, как проходит сквозь тонкий лёд свет полной луны.

В ту секунду, когда куб лёг ему в ладонь, он почувствовал всем своим существом, что внутри, под оболочкой, содержится вселенский узел первичной силы. Он не вырывался. Он просто был, и в самом этом бытие ощущалось нечто такое, отчего у Тора на короткий миг подобрались плечи, и по телу прошла дрожь.

А по мирозданию прошло эхо неслучившегося будущего, которое Тор отменил своим решением забрать Камень Пространства.

Куб на ладони стал, как и сам Тор, невидим для окружающих; кольцо не делало различий между его рукой и тем, что в ней находится.

Тор достал из поясной сумки изолирующий контейнер. Открыл его намерением, положил Тессеракт внутрь, закрыл. И после этого почувствовал, как даже остаточный фон, который только что слабо доходил до него от камня, исчезает; контейнер глушил выходящую наружу энергию до нуля. Тор положил контейнер обратно в сумку.

Вышел из храма и вернулся в рощу тем же путём.

Снял невидимость.

— Хеймдалль. Назад.

И в ту же секунду оказался на радужном мосту.

Хеймдалль ничего не сказал о том, что видел.

Тор кивнул и пошёл во дворец.

К двери своего заклинательного зала он шёл спокойно, не торопясь, неся в сумке у пояса то, что изменит в будущем всё. Рубежи были взяты; первый шаг сделан; но пока ничего во Вселенной, насколько Тор мог это сейчас оценить, не дрогнуло. Всё прошло так, как и должно было пройти.

У двери в его заклинательный зал стоял Локи.

Тор не особо удивился.

Брат стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, в тёмно-зелёной тунике, в той самой ленивой позе, которая у него означала, что ждёт он здесь не пять минут и не десять. И смотрел он на брата тем особенным взглядом, в котором у Локи всегда жили одновременно и братская забота, и змеиный яд, и тепло, и холод.

Когда Тор подошёл, Локи по-лисьи усмехнулся.

— Так-так, брат, — сказал он. — Что же ты задумал?