Всю неделю мои дети болели один за одним. Простуда? Грипп? Не важно. Здесь, в Канаде, к этому относились с такой же естественной неизбежностью, как к минусовой погоде зимой. Даже странно было упоминать.

Но учиться, когда дома кто-то температурит, а голова гудит от недосыпа, было невыносимо тяжело.

Видимо, что-то похожее творилось и в группе. Ребята-испанцы не появлялись уже три дня, сикх и китаец не пришли вчера. Остальные, бледные и сонные, надели маски и упрямо продолжали тащиться на занятия ибо угроза потерять восемьсот долларов была сильнее любого вируса.

Утро началось с песен. Жереми достал из рюкзака портативную колонку, а Ги притащил распечатанные листы со словами простой квебекской песенки — поздравления с днём рождения.

Жереми запустил запись с ютуба, такая простая незамысловатая, детская мелодия. Мой слух на автомате отметил гармонию: тоника, доминанта, тоника, субдоминанта, тоника и я беззвучно прожужжала мелодию про себя. Слова бежали строчками под нотами на листке, и пока играла музыка, Ги, обращаясь к украинке Марине, попросил:

— Валерия, раздайте, пожалуйста, листочки.

Снова мое имя для кого-то другого.

Марина безо всякой реакции, словно и вправду её звали Валерией, молча взяла пачку бумаг и пошла по рядам. Каждый получил листок, музыка заиграла снова, и мы запели весьма жидко, даже не пытаясь попасть в ноты. Звучало это все, конечно, весьма уныло и болезненно.

И тут Жереми, стоявший у колонки, выкрутил громкость на максимум и присоединился к нам. Его смешной, неожиданно писклявый фальцет, похожий на голос после вдыхания гелия, ворвался в наш мокрый хор. Класс тут же взорвался смехом.

Это было так нелепо и так заразительно!

Жереми размахивал руками, как заправский дирижёр сумасшедшего оркестра, и мы, подхваченные этой энергией, поднажали. И вот уже простое «поздравляю тебя» мощным, рваным рёвом вырывалось из двадцати глоток. Я орала вместе со всеми. Говорить, а уж тем более петь тихо, стало просто невозможно.

Песня окончилась, и Жереми тем же дурацким голосом прокричал:

— А теперь ещё раз! И по строчкам! Лора, начинай!

Наша афроамериканка Лора, обычно тихая, взяла свою первую строчку потрясающим, глубоким грудным голосом, от которого дрогнули стёкла. Потом подхватили украинки — звонко, по-детски.

Моя строчка оказалась длинной ибо мне как всегда, «повезло». Кому-то досталось просто «с днём рождения», а мне — целая поэма: «обнимаю тебя и целую в обе щеки».

На фоне всеобщего ажиотажа я, учившаяся в консерватории, в том числе и вокалу, на автомате решила добавить «белт» — этот сильный, драйвовый вокальный крик, переход на мощный грудной регистр.

Не думала, просто тело само вспомнило, и получилось неожиданно и с эффектом разорвавшейся бомбы.

Мой голос, хриплый от простуды и напряжения, прорезал общий гул — грубый, почти животный, но абсолютно точный по ноте.

Жереми вздрогнул и резко посмотрел в окно, словно ожидая, что туда сейчас влетит полиция из-за нарушения общественного порядка. Лора ахнула, прикрыв рот рукой, а испанки дружно закатились смехом.

А Ги… Ги очень внимательно, как-то слишком интенсивно, смотрел на меня. Его лицо было абсолютно непроницаемым, каменным, ни улыбки, ни осуждения, просто глубокий, изучающий взгляд, впитывающий каждый звук.

«Точно выгонят, — пронеслось в голове ледяной волной. — Или нажалуются на странное поведение, а потом выгонят».

Но песня не останавливалась. Её подхватил Джейкоб, и его финальное «и всегда будем о тебе помнить, с днём рождения» прозвучало таким замогильным, трагическим басом, будто он хоронил, а не поздравлял. Класс уже веселился вовсю, стучал по партам, хохотал — тотальная, исцеляющая какофония.

Когда последний аккорд отзвучал, воцарилась одышливая тишина. Жереми, красный от смеха и усилий, вытирал глаза, Ги всё так же молчал, его спокойный и какой-то задумчивый взгляд ещё был прикован ко мне. Одобрение? Или просто профессиональный интерес? Словно он увидел не студентку, а отдельный инструмент, который вдруг зазвучал не по инструкции, но мощно и искренне.

— Вот так, — наконец сказал Ги своим низким, спокойным голосом, заглушая остаточный смех. — Теперь вы знаете, как поздравить квебекца. Особенно такими… мощными голосами.

Его взгляд был направлен уже прямо на меня. И в самом уголке его левого глаза — едва заметно, стремительно — дёрнулась тонкая мышца, такой молниеносный тик.

Подмигнул? Мне? Или просто глаз свело судорогой от моего внезапного, дикого вскрика? От этого звука, который, кажется, даже пыль со старых люстр осыпалась.

Я сидела, всё ещё чувствуя жжение в горле от неожиданного белта, и пыталась раствориться в воздухе.

Народ начал подходить к его столу, сдавать листочки с текстом песни. Я тоже встала, дождалась, пока последний человек уйдет и потом положила свой.

Ги не поднимал головы, разбирая стопку бумаг, но когда я протянула свой листок, его рука слегка отвела мою в сторону.

— Валерия, оставьте текст себе, — сказал он, всё ещё глядя на стол. Снова английский, конечно.

От неожиданности я замерла, просто застыла с листком в руке. Оставить? Зачем?

Мои мысли, вечно готовые к худшему, тут же выдали абсурдный вариант: использовать в уборной. О, великие небеса, куда только меня не заносит.

И тут он поднял голову, взглянул на меня иным взглядом, каким-то сфокусированным и нежным одновременно.

— У вас практически нет акцента, — произнёс он громко, так, чтобы слышал весь класс, — и добавил тише: — Это интересно слушать.

Голос его был ровным, профессиональным, но за этой ровностью чувствовалось что-то глухое, бархатное, как точка, поставленная по чему-то яркому, смелому, необычному.

Что крикнуло само, вырвавшись из клетки шести лет молчаливого унижения, из шести лет, когда мой акцент, моё происхождение, моё «нездешнее» всё ставили под сомнение мою компетентность, мой ум, моё право быть здесь. А тут — один звук, этот необузданный, животный, профессионально поставленный звук — и стены этой клетки дрогнули.

— Спасибо, — выдохнула я, едва слышно, и отступила назад, сжимая в руке тот самый листок.

Я вернулась на своё место, но не села. Стояла, упираясь ладонями в холодный пластик столешницы.

Нет, меня не зацепили его слова. «Практически нет акцента» — это можно сказать любому усердному ученику.

Меня пронзил этот тон, глухой, профессиональный, но заряженный странным уважением. Было необычно и непривычно, и от этого внутри всё как-то расправилось.

Тугой, болезненный комок, который уплотнялся с каждым новым «мама, у меня температура», стал мягче, и кажется… немного ожил.

Я медленно села, сунула листок с песней в самую глубину рюкзака как первый, неловкий пропуск в какую-то иную реальность, где я могу быть не только мамой, женой и студенткой, но и тем, кем была когда-то.

Тем, кто умеет заставить звучать даже воздух.

Даже если для этого нужно кричать.