Жереми с места в карьер объявил тему: «Семья». И не просто объявил, а вывалил на нас свою личную историю как яркий, пёстрый ковёр. У него, оказывается, три семьи. Трое пап, двое мам плюс бабушки — шесть, трое дедушек и две прабабушки.

Мы затихли.

Обычно такое говорят с извиняющейся интонацией, дескать, не повезло, разводы, травма. Жереми же выплеснул это как величайшее достижение, как выигрыш в лотерею. Его родные папа и мама родили его, потом каждый нашёл новую семью. А потом мама развелась вторично и нашла себе нового мужа, и с тех пор он с детства, по канадским законам, каждые три дня переезжает из дома в дом. И в каждом доме у него своя комната, а мачеху с двумя отчимами он называет просто «папа» и «мама».

Глядя на его весёлое, озарённое абсолютной искренностью лицо, в это верилось, но оно было похоже на добрую сказку. Неужели чужие люди могут относиться к ребёнку как к своему? Жереми что-то добавил про шесть братьев и четыре сестры, махнул рукой, будто отмахиваясь от собственного богатства, и ткнул пальцем в Лору:

— Твоя очередь!

Дальше пошла рутина. Каждый должен был выйти к доске, написать членов семьи и обвести их в кружочки, проговаривая: «Мама… папа… сестра…».

У Лоры, этой угольной статуэтки с печальными глазами, оказалось трое детей, и ей тут же бурно захлопали. Трое детей здесь, в иммиграции, — это подвиг, и группа отдавала дань уважения. У прекрасных, серьёзных украинок — по одному ребёнку. У испанцев — то же самое. Пара из Южной Америки на задней парте нарисовала в кружках только «папа» и «мама», без детей.

А я… Я решила сказать про мужа и только двоих детей.

Почему?

Во-первых, устала. Устала от этой недели болезней, от недосыпа, от постоянного внутреннего напряжения, устала рисовать.

Во-вторых, в голове, забитой французскими цифрами и этим внезапным белтом, вдруг начисто стёрлась цифра «три». Идиотизм. Я знала, что у меня трое, но сказать на английском «три» было неловко да и язык не повернулся.

И в-третьих… быть средней, не выделяться. Кажется, я уже пропитываюсь этой канадской мантрой: не высовывайся, не привлекай лишнего внимания.

И ещё: я не хотела, чтобы мне хлопали, не хотела этого коллективного, немного жалостливого внимания за «количество», этих вопросов в глазах: «Как ты справляешься?». Никак, я и так знала, что едва справляюсь.

Вышла к доске, написала «муж», «сын», «дочь», обвела три жалких кружочка и проговорила все это быстро. Селфи на доске получилось убогим, урезанным, но хотя бы честным в своей усталости.

После такого энергетического выброса уже никому не было интересно слушать про чужие семьи. Класс погрузился в ленивую, рассеянную дрему перед длинным перерывом. Каждый занимался собой: кто-то ковырял в телефоне, кто-то разглядывал свои кружочки на доске, как древние руны.

Слушали только двое: Ги со своим знаменитым внимательным взглядом и сам Жереми, который, казалось, заряжался энергией от каждой, даже самой скучной истории.

И вот, когда я говорила про своих двоих детей, мельком поймала взгляд Ги. Что-то промелькнуло в глубине его спокойных глаз после моего рассказа, похожее на… мгновенную переоценку? Быстрый анализ?

Он видел мою игру, слышал мой голос, а теперь увидел урезанную, нарисованную мелом версию моей жизни. И между этими версиями явно было ещё что-то. Оно билось внутри, в глубине этих спокойных глаз, но разгадывать это я уже не хотела.

Прозвенел звонок, который ощущался как «наконец-то, закончилось». Я собрала вещи, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, особенно с тем, внимательным, что всё ещё чувствовался у меня за спиной и быстро вышла в коридор, где уже бурлила жизнь, потом сделала глубокий вдох.

Эти кружочки на доске остались там, как свидетельство. Не полное, не настоящее, но — свидетельство.

И он его увидел.

И почему это для меня стало так важно?