Я ничего не ответила — просто не поняла, к чему этот вопрос, и Ги тоже замолк, по-видимому ждал ответа. Я ждала, и он ждал, и мы оба застыли, как два идиота.

Он всё-таки заговорил первым.

— Я не знал, — сказал он. — Правда не знал.

В голове была полная пустота, а к горлу почему-то подкатил ком. Вот же, я-то думала, что всё прошло, всё забылось: новая жизнь, норвежский кофе, докторантура. А тут пара слов — и что, заново?

Нет уж, эти слова были слишком не похожи на того Ги, которого я помнила, — он никогда не говорил о чужих чувствах. Тогда что, снова игра?

Я молчала и вдруг услышала — тик-тик, где-то над нами, похоже на часы. Часы — здесь, на лестнице запасного выхода? Какой-то абсурд. Подняла голову — и да, нашла их глазами: огромные, бело-чёрные, под самым потолком, наверное для опаздывающих на конференцию.

Тик-тик.

Смотрела на них и не могла оторваться, пока он не заговорил снова — тихо, как будто сам себе:

— Я читал твою статью. В Nordic Music Journal. — Он чуть усмехнулся уголком губ. — «Импровизация как инструмент преодоления языкового барьера у детей-билингвов начального уровня». Ты превзошла меня, Валерия, стала тем, кем я никогда не смогу быть. Я просто функция от науки, а ты — музыкант, талант от Бога, который ещё научно связывает то, что нельзя связать.

Что? Это вообще Ги говорит?

У меня перехватило дыхание. Он читал мою научную статью о музыке — серьёзно?

Профессор Бушар, который пятнадцать лет публиковался только на французском, нашёл мою статью на английском в норвежском журнале и прочитал. С ума сойти просто, но от этого было только больнее.

— Знаешь, — он смотрел куда-то вбок, — у меня больше никого нет, да я и не пытаюсь искать. Ты была права во всём тогда.

«Права во всём» — надо же.

Но с другой стороны, он столько всего делал сам, тратил своё время, силы, а в итоге получил всё обратно, да ещё и заблочили его. Да, он был неправ, а я испугалась, что его разнесёт ещё больше, и прекратила любой контакт.

А ему это было больно — любому было бы больно.

Тишина была такая, что снова стало слышно это проклятое тикание, да ещё этот зелёный свет от запасного выхода, как в морге, тускло светил вдаль.

И я не выдержала.

— Ги, — сказала я, и голос сорвался. — Ты… прости меня.

Он нахмурился:

— За что тебе просить прощения?

И тут у меня в голове всё окончательно смешалось, всё поплыло — казалось, сама земля ушла из-под ног, прямо буквально, и словно сам потолок начал медленно наваливаться сверху.

Я схватилась за перила, опустила голову вниз, чтобы не видеть этот падающий белый бетон себе на голову. Тошнота накатила внезапно и, казалось, ещё минута, и вытошнит прямо здесь.

Ги мгновенно оказался рядом, его рука дёрнулась в мою сторону — и замерла в воздухе, не коснувшись.

— Валерия? — его голос резко поменялся и стал каким-то низким. — Что с тобой?

— Ничего, — выдохнула я, пытаясь не грохнуться. — Просто голова… закружилась. Я не ела с утра, и ещё этот зелёный свет… Я вообще не ожидала, думала, ты в Монреале… А тут всё вместе…

— Сядь. — Он указал на банкетку в двух шагах, у стены на второй площадке. — Давай, я помогу.

Я мотнула головой, но он уже оказался рядом и просто встал так, чтобы можно было опереться на его руку. Убрала свои пальцы с перил, прислонилась к нему, выдохнула и почему-то сразу стало легче дышать.

— Мне лучше, спасибо, больше не надо держать, — сказала я.

Но Ги не шелохнулся, всё смотрел куда-то вдаль, в стену, а потом, не глядя на меня, сказал:

— Я вижу, как тебе «лучше». Сядь, пожалуйста. Я отойду, если хочешь, могу принести воды, но сейчас — сядь.

Я села, а что было делать, — ноги тряслись так, что я просто бы рухнула. Банкетка была жёсткая, спина сразу упёрлась в холодную стену — неважно. Снова наклонила голову вниз, ниже колен, как страус, — какая разница, всё равно здесь редко кто ходит.

А он спустился — там, внизу, оказывается, стоял автомат с водой, и, вернувшись с бутылкой, протянул её мне.

— Пей.

Я сделала глоток, второй — вода была ледяная, но в голове понемногу прояснилось. Да уж, прямо дежавю с кабинета.

— Прости, — сказала я. — Не знаю, что это было, сейчас пройдёт.

— Не извиняйся. — Он стоял напротив, но не садился, давал мне пространство. — Это я виноват, навалил на тебя всё сразу.

— Нет, — я подняла на него глаза. — Ты не виноват.

Я вдруг замолчала, ибо голова снова стала пустой, все мысли рассыпались куда-то, как песок, и я не могла их больше собрать. Что-то мельтешило, что-то важное — но нет.

А Ги стоял неподвижно, всё ждал, а потом глянул на меня, понял, что продолжения не будет, и сказал:

— Можно я сяду?

Я отодвинулась — пусть садится, чего там уже.

— Да.

Он сел рядом, между нами осталось сантиметров тридцать, и посмотрел в пол, потом на свои руки и на меня.

— Я ходил к психологу, — сказал он.

У меня даже глаз дернулся.

— Ты?

— Я, полтора года и два раза в неделю. — Он усмехнулся криво, без веселья. — Я презирал их всю жизнь, считал, они для слабаков, сам справлюсь. А потом… после того разговора… я понял, что либо пойду, либо инфаркт.

Я молчала.

— Он сказал, что я не любил тебя, что это был контроль.

Ого, вот это спич.

А Ги замолчал. Эти поганые часы снова отсчитывали свои секунды, так надоедливо, что их физически захотелось остановить.

— Ты боялась меня, — продолжил он, — и правильно, я мог забрать тебя всю. И ты чувствовала это тогда, в кабинете, поэтому и испугалась.

У меня мелькнуло в голове: «Надо же, сам признал, а я-то думала, он никогда этого не скажет», но промолчала, незачем говорить.

Тут Ги замолчал окончательно, и минуты три просто смотрел куда-то в бетонную стену с декоративной серой штукатуркой, а потом:

— Валерия, — сказал он тихо. — А что ты хочешь? Сейчас, в этот момент, что?

— Неважно, я отвернулась, ибо прекрасно уже знала, что хотела.

— Важно, скажи мне.

— Я хочу… — я запнулась. — Я хочу попрощаться с тобой по-человечески, и не так, как тогда по телефону, без оскорблений и «дыр», понимаешь? А по-человечески.

— Тогда делай это, делай, что хочешь.

Я смотрела на его уставшее лицо, и оно было спокойное, совсем не требующее, как в тот раз в кабинете.

Это был какой-то новый Ги, как будто эти 2.5 года выжгли в нем всю ту дрянь с «лучше бы я взял тебя тогда», а оставили только самую суть — печаль о том, что могло было быть, но уже больше не будет никогда.

Ги все еще смотрел в стенку как на древнюю руну, потом глянул на меня так больно и снова отвернулся.

На меня что-то нашло, сама не знаю что, и я начала ёрзать. Захотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать.

Что это всё вообще? Снова? Нет, на этот раз точно нет.

Я встала, чтобы разорвать эту ненужную близость и отошла к окну. Он тоже встал, но не пошёл за мной, а просто стоял и ждал.

— Ты изменился? — я даже не узнавала свой голос: он, кажется, слегка дрожал.

— Я пытаюсь, — он ответил как эхо, и тоже каким-то изменённым голосом.

Ну кто бы мог подумать, а? Профессор Бушар — и пытается, и самое интересное, что у него, кажется, получается.

— Ги, — говорю я, и голос немного сорвался, зараза, я тут же откашлялась пару раз и продолжила: — Мне кажется, ты должен это знать…

Я смотрела вниз, на его ремень, на плитку пола — куда угодно, только не в его глаза, а он, конечно, словил эту перемену.

И я услышала это:

— Валерия, — говорит он тихо, почти шёпотом, как сто лет назад на том странном экзамене, — скажи мне, что ты хочешь.

Сказать или нет? Да какая разница, всё равно больше не увидимся.

Я медленно набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду.

— Да, Ги, — сказала я. — Я хотела сказать, что… я знаю, что это не любовь, но мне с тобой спокойно, хорошо, понимаешь? И может, это и есть любовь, может быть.

Я не поднимала глаз, боясь встретиться с ним взглядом, и всё ждала, что он что-то скажет. Прошло минуты две, точно, а он всё молчал.

Потом выдохнул один раз, так длинно, и снова молчит, как будто я сморозила глупость. Я прямо ощутила, как мои щёки покраснели, кажется и уши тоже.

Эх, да кто же меня за язык тянул… Надо как-то выкручиваться. Сказать, что пошутила? Уже поздно, да и он молчит, а…

Тут мой поток хаотичных мыслей прервался, ибо он спросил:

— И что? — А голос был тихий, с осторожностью, будто он боялся поверить.

Я наконец-то подняла глаза и тут же встретилась с ним взглядом.

Нет, он совсем не забыл — вон, зрачки какие огромные, почти как тогда, в кабинете, и столько там было всего: и отчаяния, и последней надежды.

И тут до меня дошло — он же ждёт меня. Не я его, а он ждёт моего решения, и от этого у меня сердце мгновенно ухнуло куда-то вниз.

Я физически не могла оторваться от этих чёрных глаз и, чувствуя, что проваливаюсь куда-то, решила просто оттянуть время.

Самое глупое решение на свете, потому что мы оба знали ответ и оба не хотели его произносить.

Оглядела его — его галстук сбился набок, и вдруг, не думая, потянулась к нему.

Медленно выправила узел, провела ладонью по груди, расправив ткань рубашки, потом заправила галстук под пиджак. Как будто собирала его обратно в профессора, в чужого человека, в прошлое.

Ги не шевелился. Только когда я убрала руку, он поймал мои пальцы, поднёс к губам и прижался к ним. Я глянула на него — неужели поцелует? Нет, просто прижался и закрыл глаза.

– Ça suffit, — прошептал он. — Хватит.

Я высвободила руку и ей же провела по его щеке, от скулы к губам. Он был выбрит, и кожа была очень мягкая, и он замер.

Просто застыл как статуя.

Я посмотрела на него, и поняла — он будет ждать еще долго, возможно до конца, и что именно я должна сказать это. Трудно, как же трудно такое говорить вслух, но нужно и сейчас.

Мой голос слегка дрожал и, останавливаясь на каждом слове, я все же сказала:

— Знаешь, если бы мы встретились лет двадцать раньше, то может быть… Но сейчас уже все, не надо, Ги, не жди меня»

Он молчал и в глазах ничего, только усталость, которая стала тишиной.

— Я не буду тебя ждать. — Его голос ровный, почти безжизненный. — Один раз ты ушла, а второй я уже не выдержу.

Как же не хочется уходить, но так будет лучше всем — и ему в первую очередь.

— Прощай, профессор.

Я спустилась по лестнице до того автомата с водой и уже взялась за ручку двери, когда он сказал:

— Валерия, подожди.

Я обернулась.

(Окончание завтра)