Ги стоял на лестничной площадке и норвежский свет делал его лицо почти прозрачным.

— Твоя статья в Nordic Music Journal. Я прочитал её несколько раз, и знаешь, что подумал?

Я молчала и просто смотрела на него, что он хочет вообще?

А он продолжал:

— Ты построила эмпирику: собрала материал, проанализировала, нашла корреляции, это ценно. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Но я не увидел там системы, почему это работает. У тебя есть результат, но не хватает теоретической рамки.

Я прислонилась к стене.

— И что ты предлагаешь? — спросила я.

— Я предлагаю соединить то, что у нас уже есть — Ги на секунду опустил глаза, потом поднял их снова. — Я работал с просодией пятнадцать лет и меня есть теоретический аппарат, которого тебе не хватает, а у тебя..

— Просодия? Это что?

Я перебила его ибо терпеть не могла, когда говорят узкими терминами с людьми из других сфер.

А он так глянул как на студентку и ответил спокойно, будто бы и ждал этого вопроса:

— Просодия, Валерия, это ритм, интонация, паузы языка, то, что отличает один язык от другого.

Вот как, интересно.

И он продолжил:

— У тебя есть практика, которой нет у меня, а у меня — вся теоретическая база. Вместе — это может быть работа на стыке двух предметов, музыки и лингвистики, это будет цитируемо.

Он остановился на минуту, глянув на меня, как будто проверяя реакцию, а я спросила:

— И что на практике из всего этого?

Ги даже спустился на пару ступенек ко мне.

— А на практике — совместная публикация в международном журнале уровня Q1, если повезет. Это будет работать и на твою докторскую, и на мой исследовательский профиль.

Я покачала головой:

«Вот же сукин сын, а? Знал, на какие кнопки нажимать и нажал».

Конечно, такое не скажешь вслух, и я молча пялилась на него, понимая, что он прав, и он прекрасно знал, что прав, и это бесило.

Но спросила другое:

— Ты это только что придумал?

Он усмехнулся тем краешком губ, который я помнила отлично еще со школы.

— Я думал об этом недели две, когда прочитал твою статью, а сказать решил сейчас.

Как вовремя решил, прямо удивительно, ну ладно.

— Ги, — сказала я медленно, — это блестящая идея, и как будущий учёный я понимаю. Но как женщина, честно, я боюсь с тобой работать, и ты знаешь почему.

— Знаю. — Он смотрел мне прямо в глаза, даже как-то странно было это ощущать — Поэтому и предлагаю только онлайн формат: почта, Zoom, документ в Google Docs и никаких тем, кроме науки.

И расписывает красиво, прямо идеально все.

— А если ты начнешь иные темы, кроме науки, что тогда?

Он мотнул головой.

— Тогда ты прекращаешь проект, и я не имею претензий. Могу прислать письмо тебе на почту как официальное соглашение с условиями.

Я чуть не рассмеялась, нет, ну надо же, он предлагал мне контракт и даже с условиями, вот дает.

— Ты сможешь так, Ги? — спросила я. — Серьёзно?

— Смогу.

— А если нет, что тогда? Снова «дыра» или что похуже, буллинг в научной среде?

Он покачал головой:

— Валерия, я никогда этого не делал, и ты это знаешь.

Я знала это, что самое паршивое — правда знала, но мне было страшно и нужно было что-то сказать, хоть что.

— Если вообще не пойдёт, — продолжил он, — ты просто уйдёшь, как обычно. Я пойму, не волнуйся, я уже понял.

Тишина и этот трухлявый зеленый свет от запасного выхода всё так же тускло горел над дверью, как и раньше, но уже не раздражал.

— Ну что, — сказал он, и голос дрогнул, — попробуем?

Почему-то я уставилась на его руки, такие спокойные, и, наверное, в первый раз за последнее время, они не сжимались и не прятались в карманы.

Я выдохнула.

— Только онлайн, Ги, ничего личного и только наука.

— Только наука, — повторил он. — Я набросаю тему и скину тебе на почту.

Я кивнула и вышла, тихонько закрыв дверь.

А Ги остался в гулком проходе там же, на лестнице. Стоял и смотрел на дверь, а потом поднял руку к своей щеке и оставил ее там.

— Je t'aime, — сказал он выдохнув, так тихо, в пустоту. — Je ne te le dirai jamais, mais je t'aime. (Я люблю тебя. Я не скажу тебе об этом никогда, но я люблю тебя)

И добавил по-немецки, негромко:

— Liebe, die darin besteht, daß zwei Einsamkeiten einander schützen, grenzen und grüßen* (Любовь — это когда два одиночества защищают, отграничивают и приветствуют друг друга.)

Помолчал, а потом усмехнулся кривовато себе самому:

— Le vieux Rilke avait raison, «grenzen». C'est ce qu'on vient de faire, c'est correct. (Старик Рильке был прав, «отграничивать». Это то, что мы только что сделали, правильно).

Ги смял программку, выбросил ее в мусорку, и, выждав пару минут, спустился к выходу.

…А я в это время уже вызывала такси, которое прибыло ровно через 3 минуты.

— Bjerke, студенческий посёлок, — сказала я, и водитель кивнул.

Мы ехали молча около двадцати минут, здесь не очень любят разговаривать, конечно же, снова эти священные личные границы. Смотрела в окно — там все было серым, как всегда, и почему-то я не ощущала ничего. Просто пустота и этот норвежский свет.

Такси свернуло в студенческий посёлок — это штук 30 одинаковых домиков, у каждого по 3–4 велосипеда и флаги на балконах. Машина замедлилась, можно было не более 15 км/ч, проехали мимо китайского флага, потом индийского и, кажется, африканского.

И остановилась около четвёртого дома с двумя стягами: белорусским и канадским. Дети привезли их с собой и развесили сразу же. Софи еще сказала, «хоть не забудем, откуда приехали», а Марк добавил: «И чтобы соседи знали, с кем связались».

Я вышла из такси и все глядела на эти два флага, которые почти не колыхались в сегодняшнем безветрии.

Беларусь, Канада, Эмираты, а теперь Норвегия. Сколько их было, этих переездов, разных жизней, и сколько еще будет?

Дверь внезапно открылась, и на пороге показался Гора.

— Ну что, профессор, — сказал он, широко распахивая дверь, — как прошла конференция?

— Нормально, — сказала я, улыбнувшись его «профессору» — Дай мне пару минут, сейчас зайду.

Он кивнул и скрылся внутри, оставив дверь открытой. А я ещё постояла, глядя на флаги, на серое небо, на велосипед Софи, прикованный к перилам.

В руке заурчал телефон, я ткнула пальцем в экран — новое письмо, отправитель: Guillaume Bouchard и тема: «Совместный проект, первый черновик»

Я снова усмехнулась: надо же как быстро. Открыла письмо, а там одно слово в теле: «Эссе» и открытый доступ по ссылке в Google Docs.

Что же, попробуем: прошлась по ссылке, а там уже была простыня текста — прямо интересно, когда же он успел?

На кухне засвистел чайник, было слышно даже здесь, и Гора крикнул: «Лера, ты идешь?»

Я крикнула: «Да, иду», но снова уткнулась с этот текст, там было любопытно.

И тут из дома грянула моя старая запись — 23-я соната «Аврора» Бетховена — та самая запись для поступления и София снова включила звук на максимум. Ее любимое развлечение в последнее время было именно это: прослушивание классики на полном звуке, «что бы все слышали, что здесь разбираются в музыке». И сейчас она выскочила на крыльцо прямо в пижаме в синие сердечки и вовсю махала руками, будто дирижёр, — мол, мама, заходи, чай стынет.

Я засмеялась, и закрыла вкладку, да ну ее, потом, и держа телефон в руках, пошла к крыльцу, где София уже вовсю отбивала такт босыми ногами по доскам. На улице, между прочим, всего +5, тепло для Норвегии, но не для босых детских ног.

Звуки были умопомрачительные — казалось, концертный рояль спрятался где-то у нас, на заднем дворе, и он ждал только меня.

А мне было легко. С Ги все решилось даже лучше, чем я могла представить, в сто раз лучше. Дети здоровы, муж дома — что еще нужно для счастья?

Ведь «Аврора» — это рассвет, а рассвет всегда наступает, даже если за окном сегодня только серое норвежское небо.

Я сунула телефон в карман, обняла дочь, и мы зашли в дом, а потом я повернулась и закрыла дверь на замок. Впервые на замок, а не просто прикрыла, как раньше.

Так спокойнее.

*Цитата из «Письма к молодому поэту» Рильке.

КОНЕЦ