За два следующих месяца после того разговора с Ги я умудрилась заполнить и отослать аж четырнадцать международных заявлений на докторантуру — четырнадцать, Карл, ибо разозлилась тогда по-страшному.

Ги явно перегнул палку в последнем разговоре — ну надо же было выдать мне это: «У тебя просто не будет времени на эту возню с документами, будешь готовить в своей кухне, в переднике, и жалеть себя до конца дней».

Как же — «жалеть себя»…

Нет, Ги, это ты будешь жалеть себя, когда поймёшь, что женщина вполне себе может справиться сама и без твоей драгоценной помощи. «Дыра» — ещё чего, так меня никто не называл, даже в детстве, даже соседский двоечник Максим, который был ещё ого-го какой мастер на всякие обидные клички.

Адреналин бурлил даже после возвращения в Дубай, и уроки в школе шли на таком острие, что Слава начал предлагать мне расслабиться: то в боулинге, то в бильярде, то в школьном дорогущем спортзале, куда он потащил меня прямо с нашей репетиции Капустина после моего: «Да здесь же форте, ты что, идиот, играть не научился?»

А я физически не могла угомониться, и ничего не помогало: ни идиотский бильярд, ни спорт. Такая бешеная злость требовала иного выхода и нашла себя только в отправке заявлений. Это было моим личным «пошёл ты», «ты не прав», «ты просто бесишься, что тебе отказали в первый раз в твоей жизни».

Я сидела по ночам, после велосипедов со Славой, и эти пару часов до работы всё заполняла многостраничные формы, длинные, ака древние летописи, а потом прикрепляла сканы, и с каждым кликом мыши мне становилось всё легче.

Не важно было — примут или нет и куда, главное было просто отправлять, и злость здесь оказалась отличным топливом, даже лучше любого кофе.

К августу, когда нужно было определяться, куда дальше — возвращаться в Дубай или всё же докторантура, — ответил только один университет в Осло, самый первый, куда я подалась наобум, вроде первый на удачу, и он ответил с размахом.

А подалась я, кстати, весьма смело, сразу на два отделения. Это вообще-то не принято, но я решила: раз пошла такая пьянка — режь последний огурец.

Так вот — первое, PhD по педагогике теоретическое — моя собственная методика работы с детьми, которую я собирала по заметкам последние лет десять.

Все эти записи — из Дубая, где я конспектировала для себя, как арабские дети реагируют на смесь стилей. Дальше из Канады, где возилась с иммигрантами и видела, как музыка вытаскивает их из языкового ступора и они начинают играть, баловаться. Потом придумала музыкальные упражнения с системой награждения — этими позитивными эмоциями, которые оказались лучшей базой для обучения чему угодно, хоть клинописи.

И снова из Дубая — но уже с практикой обучения большой интернациональной группой детей.

Эссе написала на одном дыхании, потому что не надо было ничего придумывать, оно просто ждало своего часа.

Второе — Doctor of Music Arts — это уже только игра на фортепиано, и здесь совсем иная история.

Наш со Славой дуэт — джазовые импровизации, мои старые видео — всё пошло в топку портфолио. Ещё в июле в Ирландии мы неожиданно взяли третье место, и я приложила скриншоты и диплом. Программа для онлайн-прослушивания — 70 минут непрерывной игры, что сущий кошмар для пианиста, и это без учёта поклонов и вытирания пальцев в промежутках.

Пришлось вспоминать всю свою консерваторскую программу, которая, на минуточку, игралась двадцать лет назад.

Двойная фуга фа минор Генделя — это пять мелодий одновременно, и все нужно вести пальцами до конца, как партии в хоре.

Редко исполняемый Метнер — философский, глубокий, и да, тоже полифоничный — я его терпеть не могла в юности, а сейчас вдруг дошло, как он хорош.

И конечно, 23-я соната Бетховена, «Аврора», которая «Рассветная». Я специально оставила её на финал: рассвет должен же у меня когда-то наступить или нет? Ну и остальное — по мелочи.

В итоге Осло превзошёл сам себя и поздравил меня с зачислением аж на оба факультета — как говорится, «то густо, то пусто». На этот раз всё оказалось густо, и после недолгого совещания с собой выбрала PhD и свою методику — ну всё-таки родное, выстраданное.

С Горой, конечно, всё было не так гладко.

Ему, оказывается, уже давно нравилось, что жена сидит дома. Кое-как он ещё смог бы выдержать пару лет в Дубае, и то, потому что нашёл работу в Эмиратах и планировал переехать туда всей семьёй, а тут я со своим Осло, абсолютно не в тему.

Я смотрела на него попеременно: то возмущённо, то жалобно, то эротично, и кажется, последний взгляд оказался решающим. Гора дрогнул и сказал: «Ладно, можно, только если мы все полетим туда вместе. И никаких, Лера, "я сама справлюсь", ибо ты женщина хрупкая, и тебе нужна будет помощь».

Нет, ну вы слышали? И где он был раньше вообще — или Дубай так повлиял? А, может, двадцать лет брака наконец дали какой-то результат?

К августу моя злость наконец-то унялась, и я просто ждала. И дождалась.

Письма из Осло пришли девятого августа, как раз на летних каникулах — два красивых письма с эмблемой университета и подписью ректора, аж страшно было их открывать, и всё равно открыла, прочитала, но вот условия меня впечатлили.

Вы думали, что докторантура в Норвегии — это просто заумные нищие дядьки и тётки в очках, которые стреляют деньги до зарплаты?

Вообще нет.

Это сливки интеллектуального сообщества, которому прилагается полноценная зарплата, медицинская страховка на всю семью, пенсионные отчисления и даже отдельный бюджет на международные конференции. Когда я прочитала эти условия, я минуты три просто смотрела в экран и тупо улыбалась.

Гора был дома, вечер же, и я тут же позвала его похвастаться. Он прочитал, хмыкнул и сказал: «Ну, норвежцы деньгами не швыряются, просто так не берут, надо это отметить», — и пошёл ставить чайник. Вот такой у меня муж, а что, зато честно.

Про Ги я честно старалась не думать со всеми этими заморочками поступления, ибо любая мысль о нём тут же вызывала дикое желание снова строчить эти заявления, а уже было незачем.

Переезд в Норвегию сожрал целых полгода. Гора со своим опытом в сплит-системах видеонаблюдения довольно быстро нашёл работу у частника в Осло — норвежцы, говорит, ещё медлительнее, чем канадцы, зато платят лучше.

Дети пошли в школу: Марк записался в футбольную команду в первый же день, Софи выучила «jeg elsker deg» раньше, чем «спасибо». А Ваня остался в Монреале доучиваться в колледже и там же хочет пойти в универ на доктора, посмотрим, на какого, ещё время есть.

Смена обстановки часто работает лучше всех антидепрессантов, это я вам точно говорю, проверено на себе.

Никакие таблетки не сравнятся с ощущением, когда ты идёшь по чужому городу, в чужой стране — и всё здесь для тебя есть: и работа, и учёба, и уважение. И главное — ты никому ничего не должна. Блаженное ощущение, честно скажу.

Прошло около двух лет.

Эти годы были нудные, сложные и иногда, казалось, абсолютно бессмысленные, но просвет всё же был. Научный руководитель попался дотошный, и мы успели наклепать почти четверть докторской, выпустили статью в научный журнал, и он отправил меня выступать с ней на международную конференцию здесь, прямо в Осло.

И вот я сижу в Georg Sverdrups hus, университетской библиотеке Осло, в аудитории для конференций на втором этаже, четвёртый ряд, с краю у прохода.

Окна во всю стену, а за ними — просто серое норвежское небо и голые деревья.

Карин — норвежка, докторантка по лингвистике, с которой мы подружились в первый же месяц — сегодня нарядилась в алое платье, единственное яркое пятно во всей аудитории. Я ей слегка завидовала: она умела быть заметной и не париться, будто она только и делала, что всю жизнь ходила в алых платьях на 15-сантиметровой шпильке. Я же в своём сером костюме почти сливалась со стенами.

— Сейчас последний будет, — сказала Карин, заглядывая в программку. — Какой-то новенький, странный. Слушай, а имя-то какое? Даже прочитать не могу — Гвиней? Гулиям? Откуда он вообще взялся?

Я хмыкнула:

— Тогда уж Гименей или Вильям — что больше нравится. А тема какая? Очередная зевота, небось. Пошли в кафе, пока ещё открыты входы — это последний докладчик.

— Ты что! — Карин сунула мне под нос программку. — Смотри: он соединяет язык и музыку — будет интересно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но объявили тему, а потом имя докладчика — Guillaume Bouchard — и в этот момент на сцену вышел он.

Ги.

Неужели он? Или однофамилец?

Я выхватила лорнет у Карин со словами: «Дай посмотреть, кажется, знакомое лицо».

Вгляделась — точно он, Ги собственной персоной, только ещё больше похудел, седой и тоже в сером костюме. У меня мгновенно заколотилось сердце и я боялась дышать, ибо он был последним человеком, кого я ожидала здесь увидеть.

А Ги подошёл к огромному экрану, открыл свой ноут, положил его на кафедру, и через пару минут на экране появились его первые строки доклада.

Я всунула лорнет на колени к Карин — она только моргнула так, удивлённо, но ничего не сказала, а я сделала вид, что внимательно слушаю докладчика.

Какой же знакомый голос, и эти интонации, это спокойствие, которое постепенно окутывало зал — ни одного покашливания, полная тишина — да, он умел держать внимание аудитории. А у меня в ушах отчего-то зазвучало: «Ты — дыра, чёрная дыра, которая засасывает всё вокруг».

Мне вдруг стало жарко, я не могла больше сидеть и наклонилась к Карин:

— Мне надо идти.

— Сейчас? Ты в порядке? Он только начал.

— Карин, мне правда надо.

Она посмотрела на меня, и, вдруг, её лицо изменилось, ибо Карин не была дурой.

— Вал, ты его знаешь?

Я молчала.

— Вал?

Я мотнула головой.

— Раньше встречались в Канаде, не хочу с ним пересекаться.

— Ого. — Карин откинулась в кресле. — Как интересно, это тот самый..?

— Карин.

— Ладно, молчу. Но куда ты собралась? — она кивнула на дверь в конце прохода. — Там закрыто, а перерыв будет только через сорок минут. Сиди уже — зал почти полный, здесь, с краю, он тебя не заметит.

Я выдохнула и уставилась на правый занавес.

«Ладно, Лера, не нервничай — это всего лишь сорок минут, ты просто посидишь, законспектируешь его доклад, чтобы занять чем-то мозги. С зала же не видно лиц, а потом ты тихо уйдёшь через боковой вход. Всё будет хорошо, он же даже не знает, что ты здесь».

Мне стало легче, и я начала слушать, что он там говорил уже по сути. Стало внезапно интересно — он соединял языковые паттерны с музыкальными, такая параллель, джаз и французская просодия. Умно, что скажешь, очень умно, и я терпеть не могла эту его умность.

Ги как раз переключился на слайд с нотами, что-то объяснял про синкопу, и — надо же такому случиться? — мой телефон внезапно запиликал мелодией «Autumn Leaves», джазовый стандарт, который был на моём телефоне ещё со времён языковой школы в Монреале.

Я дёрнулась, засунула руку в сумку, а его там не было, зато звука стало в разы больше. Полноценный маленький джаз-ансамбль звучал уже на полную катушку, нарушая все возможные правила приличия. Наконец, я нащупала этот злополучный телефон во внутреннем боковом, достала его, выключила звук. Воцарилась тишина.

И тут кто-то в зале засмеялся — так коротко, добродушно, а Ги внезапно повернулся всем корпусом в мою сторону.

— Это была «Autumn Leaves», — сказал он в микрофон. — Прекрасный пример того, о чём я говорю: джазовый стандарт как языковой паттерн. Очень известная мелодия и, кстати, моя любимая.

Зал снова засмеялся, а Карин толкнула меня локтём: «Он про твой рингтон шутит, прикинь».

А я смотрела на него.

В лекционном зале было довольно светло — нужно же было как-то делать пометки, — и я поняла — всё, больше не спрячешься.

Он был серьёзен и тоже смотрел в мою сторону, на четвёртый ряд, на женщину, которая вжалась в кресло.

Ги узнал мелодию и явно узнал меня, здесь, в Осло.

Ибо доклад давно должен был продолжаться, а докладчик всё молчал, потом выпил воды, что-то смотрел в ноуте и снова выпил воды.

Я опустила голову.

Всё, бежать и быстрее. Выйти из зала и сразу через боковой вход, он незаметный, вдалеке от центрального, и знаем его только мы, местные. Только не встречаться с ним, ни в коем случае.

Но какая же ирония, а?

Я снова услышала его голос, такой спокойный, без эмоций, как будто ничего и не было.

— Кто этот мужчина? — зашептала мне в ухо Карин.

— Потом скажу.

— Он на тебя сейчас смотрит, ну ты поняла.

Я поняла, ещё бы, поэтому и уставилась в пол. Если бы можно было, то просто стекла бы вниз, в подвал, а потом бы сразу в такси и домой, но нельзя.

Сорок минут прошли как под водой. Я не слышала и половины доклада — только отдельные слова: «ритм», «язык», «доверие», «система». Когда он закончил и зал зааплодировал, я вскочила первой.

— Ты куда? — Карин схватила меня за рукав.

— Я через запасной выход — там боковая дверь.

— Вал..

— Я напишу тебе, всё нормально.

Я пошла вдоль стены, быстро, не оборачиваясь. Запасной выход был в конце коридора, за колонной — узкая дверь, которую почти никто не использовал. Я толкнула её плечом, выскользнула в пустую узкую лестницу и на секунду закрыла глаза.

Тишина — никого нет, вот всё и окончилось.

Я постояла ещё пару минут, чтобы хоть немного унять дыхание, а потом услышала, как открылась дверь.

Конечно же, разве можно было по-другому?

Ги вышел на площадку, видимо, тоже не хотел со мной встречаться и тоже пошёл искать запасной выход.

Он поднял голову и увидел меня.

Мы оба замерли — расстояние метра три между нами, не больше. Лестница вся в бледном норвежском свете от небольшого верхнего окошка, и эта тишина, абсолютно живая, как существо, стояла между нами.

Он молча смотрел на меня, а я на него, и мы не знали, что сказать и как начать.

И всё же он заговорил первым.

— Валерия, — сказал он так тихо, как проверяя почву под ногами.

Я только выдохнула.

— Ги.

— Ты здесь? — сказал он. — Я не думал, что увижу тебя снова.

— Да, — в горле пересохло, и я сглотнула. — Учусь.

Я отвела глаза — на его руки, на пол, на ступеньки — да куда угодно, только не в глаза.

— Я не знал, — сказал он.

— Я поняла.

Он кивнул и сжал программку, было видно, как плотная бумага легко смялась, как газетная, а там почти картон. И даже не смотрел на меня, конечно, его любимое, ещё из столовой.

Какая тишина. Я слышала, как он дышит, и как я дышу, и ещё как кто-то за дверью переговаривались по-норвежски, а потом голоса стихли.

Мне уже вся эта молчанка порядком надоела, и я переступила пару раз с ноги на ногу. Каблук туфли скрипнул по кафелю и так громко, меня аж передёрнуло.

— Хороший доклад, — сказала я в пустоту. — Правда.

— Спасибо.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове что-то происходит, словно он хотел спросить что-то ещё, но не спросил.

— Меня ждут, — я уже не выдерживала этой неловкости, хотелось побыстрее выйти к людям.

— Да, конечно.

Я спустилась с первого пролёта и тут услышала своё имя, и его тон, иной, такой больной, его голос почти дрожал. Или мне показалось?

— Валерия…

Я обернулась.

Ги стоял там же, не двигаясь, и норвежский свет падал на его лицо. Что-то там поменялось — но что?

— Ты боялась меня тогда? — спросил он тихо.