Я сидела на холодном парапете у реки Святого Лаврентия.

Конверты от Ги прожигали рюкзак и требовали ответа. Как же хотелось взять эти билеты в новую жизнь… Чужие билеты, между прочим, к которым прилагался мужчина.

Так хочу ли я быть с Ги или нет?

Я перевела взгляд на замёрзшую реку.

Ветер дул с воды, пробирал до костей, чайки кричали, как ненормальные, а вдали снова начал мигать маяк — ритмично так: сначала один длинный свет, потом два коротких.

Ги хорош — горячий, бескорыстный, ждал год молча, всё делал. Только он явно захочет жить вместе, а это тот самый быт, которого я наелась досыта за двадцать лет брака.

И тут вспомнила, что он так ни разу и не спросил меня, чего хочу. Сделал мне будущее без моего участия. Ну эффектно, а?

Прямо женская мечта из романов — мужчина, который ничего не спрашивает, а всё решает сам. Идеально в книгах, а в жизни получилось страшно, как будто я дитя, у которого нет права голоса.

С ним всё ясно. А со мной?

Чего же я хочу на самом деле?

Непонятно.

Ладно, Лера, давай начнём с того, что точно не хочешь.

— Не хочу быть должной, — сказала вслух, чтобы ветер унёс. — И не хочу отношений, всей этой мути заново: убирать, готовить, стирать для кого-то. Не хочу быть любовницей точно, не моё, и семью бросать тоже не хочу. А хочу просто учиться.

Детский сад, но вот оно — чистое желание. И где там мужчины?

Значит, конверты не нужны. Вышлю прямо сейчас, благо почта ещё открыта.

А дальше время покажет.

Я достала телефон, нашла ближайшую почту — триста метров, отлично. Закинула рюкзак и осторожно пошла по скользким камням, слушая, как эти придурочные чайки орали вслед, будто издевались. Ну и ладно.

…На почте пахло пылью, и яркий свет резал глаза. Я клала конверты на весы, стрелка показала 426 грамм — неплохо для года чьей-то жизни. Женщина за стеклом спросила:

— Ценное?

Я кивнула, а она, мельком глянув на весы и даже не посмотрев на меня, быстро наклеила марки и бросила всё в холщовый мешок. Было даже слышно, как конверты стукнулись о дно. Всунула мне квитанцию, и я вышла.

Вызвала такси и сидела молча до самого дома. Мыслей не было никаких, просто смотрела в окно.

— Мадам, вы выходите?

Оглянулась, увидела знакомые занавески на окнах, просто буркнула «да, конечно» и вышла.

Ещё пару минут смотрела на пустую улицу, а потом нашла в телефоне «Гийом Бушар», закрыла глаза и нажала «вызов».

Он ответил после третьего гудка.

— Валерия?

По его голосу — такому мягкому, осторожному — я поняла, что он ждал.

— Ги, я должна тебе кое-что сказать. — Выдохнула. — Я долго думала и поняла, что не могу быть с тобой.

Он замолчал, потом шумно выдохнул.

— Почему?

— Потому что я не хочу бросать семью, понимаешь?

— Понимаю.

— И двойной жизни не хочу, это трудно мне, прости.

У меня задрожали губы, и стало трудно дышать.

— Не плачь, — сказал он.

— Я не плачу.

— Плачешь. У тебя голос меняется, ты дышишь по-другому. И ты сказала не всю правду.

Я медленно сделала вдох. Скажу как есть, какая разница уже.

— Ги, я просто хочу сама. Поступить, чтобы меня взяли, сама.

Он молчал, какой-то шорох — он что-то передвигал.

— Ты определилась, — сказал он как-то слишком спокойно, будто бы ждал этого ответа. — И это окончательно?

— Да, и я уже переслала оба конверта по почте.

— Валерия, — голос резко похолодел. — Какая почта? Я помогал тебе как ребёнку с этими документами, переводом, деньгами. Я убил столько времени — и ради кого? Ради тебя, которая говорит «уже переслала по почте».

Я замерла.

— Ги, но так будет честно.

Пауза. А потом его низкий свистящий голос.

— Ты не женщина, Валерия, ты просто чёрная дыра, которая засасывает всё — мои деньги, репутацию, чувства, жизнь, а потом говорит «я хочу сама».

У меня в голове резко зашумело, я просто не поверила своим ушам.

— Как ты сказал?

— Хочешь знать правду? — Он как будто не слышал. — У тебя просто не будет времени на эту возню с документами. Готовь дальше на кухне, в переднике.

Какой передник вообще? Я молчала в полном ступоре, это всё было чудовищно.

А Ги продолжал.

— Ты молчишь, знаешь, что я прав. Ладно, Валерия, играй дальше в свою «я сама». Прощай.

Звук клика в моём ухе — он отключился.

Ноги подкосились, и я опустилась на бордюр, прижимая телефон к уху, а там уже гудела пустота.

Горячая волна гнева разливалась в животе. Эта канадская свинья даже не спросила ни разу, хочу ли я того, что он давал. Его фантазия, его проекция — и это унижение.

Я ткнула в телефон, в его имя. Он ответил сразу.

— Что?

— Не прощай, Ги. Ты назвал меня дырой, верно? Очень по-профессорски, прекрасная речь, просто браво. Но есть вопрос.

Трубка молчала — он слушал.

— Ты спросил меня хоть раз: «Валерия, что ты хочешь?» Или твоя помощь значит, что я должна автоматом кидать мужа, детей и бежать к тебе?

— Я не спросил, потому что ты умирала, а у умирающего не спрашивают, спасти ли его. Его просто спасают.

— Никто не умирал. Обычное выживание, учёба. Но не в этом дело, а…

— Валерия…

— Не нужно перебивать. Это отсутствие границ, и ты это знаешь.

В трубке раздался выдох, потом снова мёртвая тишина.

— Ты влез в мою флешку без спроса, подделывал документы, деньги эти слал молча. Я это просила? Это сталкерство, Ги, которое ты прикрываешь «заботой».

Снова эта мёртвая тишина, а потом он заговорил так ровно, холодно:

— Ты думаешь, я не знал, что ты не просила? Знал. Но это не имело значения, потому что ты брала все конверты, а теперь говоришь «я не просила». Удобно.

— Брала, но вернула. И «удобно» — да, только тебе, Ги. Ты совал мне всё это без понимания от начала и до конца. Зачем?

— Между нами было понимание. Я делал, а ты молчала, улыбалась, приходила сама, целовала.

Я не могла вдохнуть, это был оживший кошмар.

— Так я ещё Элен улыбалась, и к Рози молчала и приходила, и Жереми целовала в щёку. Что, я им тоже что-то должна? Но не тайно и не молча.

— Это был наш общий язык, Валерия — молча, с тайной. Мы не могли открыто, как все. Это был бы харассмент.

Потрясающе. Вот это да, логика.

— Так ты же проходил тренинг по харассменту, Ги. Там было слайдом номер три, кажется: «Молчание — не согласие, а отсутствие отказа — не разрешение». Все учителя это проходят в Монреале, это обязательно. Ты знал и всё равно делал ровно то, что запрещено.

Голос в трубке внезапно стал спокойным.

— Это одно и то же. Ты могла не приходить, могла уйти с дивана, но ты не ушла. Ты осталась и сама расстегнула джемпер, не я.

— Да мне было жалко тебя, Ги. Ты ведь сам просил попрощаться, а я как под гипнозом расстегнула те пуговицы. Ты что, не видел разницу? И вообще, ты не мой отец и не имеешь права решать за меня. Хотя я благодарна, что ты сдержался.

Гробовая тишина на другом конце длилась секунд десять, а потом его страшный голос, на грани шипения:

— Лучше бы я взял тебя тогда в школе. Но там были люди.

У меня всё оборвалось.

— Ты что… жалеешь… что не «взял» тогда? И остановился, что кто-то мог войти и что жалоба?

Долгая тишина, а потом он выдохнул и сказал так спокойно, будто речь шла о погоде:

— А ты думала, из-за тебя?

Я закрыла глаза. Вот оно, вылезло всё. Его годичная забота, его любовь. Он боялся потерять работу, а не меня.

Всё. Конец.

Я тупо смотрела на ель и не могла сглотнуть, но вдруг в голове вспыхнула та сцена, таблетки в папке.

— Ги… — я уже сипела, ибо голос не повиновался. — Так что, и таблетки тоже? Ты не болен?

— Это не имеет значения.

— Я не понимаю…

— Таблетки были для мужа. Ты бы не пришла сама.

Что?

Хотела сказать «Ты псих», но снова перехватило дыхание.

А он продолжил так тихо, с болью, как будто просил:

— Валерия… Забудь про таблетки, подумай о себе. Это же твой последний шанс. Ты не справишься сама, с тремя детьми.

Я больше не могла говорить, просто нажала на отбой. Заблокировала его номер сразу же, а потом ещё минут пять тупо пялилась на телефон, пытаясь утихомирить мысли.

«Какой же дурак, а? Всё, что строил так тщательно, — развалил парой оскорблений, не смог перенести отказ.»

Я полистала адресную книгу.

«Может разблокировать? Может он скажет, «я погорячился и прости» и мы сможем хоть нормально поговорить? Нет, такие не извиняются, нарвусь на что похлеще. Жаль, Ги, что наш танец окончился на твоей «дыре», так и не начавшись.»

Посмотрела на окна.

Дома так же горел свет, мир не изменился.

А я изменилась.

Выдохнула, сунула телефон в карман, толкнула дверь и зашла в дом. Дети уже спали, забыв выключить свет. Ну и хорошо.

В коридоре пахло чем-то горелым. На кухне на плите стоял утюг, а рядом — половинки яичной скорлупы, что-то липкое и желток, который засох на подошве коричневой коркой.

Мне было не смешно, а прямо дежавю — очередное тикток-видео, только теперь уже с Софи. То самое про «поджарить нетривиально», и, конечно же, Марк как опытный в охватах предложил яйцо на утюге.

Раньше я бы схватила тряпку, а сейчас просто — ну есть и есть. Неважно, мир точно не рухнет.

Я села на кухне, смотрела на телефон.

Ги сказал «прощай» и ушёл навсегда. После «дыра», «передник» и таблеток его мнение значило не больше, чем шум волны. Как же быстро может человек поменять мнение о себе, а? То бескорыстный, то вот это всё.

Ладно.

Теперь остался другой мужчина — муж и отец моих детей, но были сомнения.

Ведь уже последние два приезда Гора был недовольный, что меня долго нет, говорил: дети скучают, надо искать работу ближе, чтобы семья была вместе, а не наездами. Ему-то можно было отсутствовать неделями, а мне…?

И если не поддержит, что тогда? Развод?

В животе заворочалось что-то мерзкое, холодное.

Нет уж, подожди, Лера, не торопись. Может, и не развод, может, мы договоримся, все-таки двадцать лет вместе, пережили многое и даже эту грёбаную эмиграцию.

Глянула на часы — 21:16. У него сейчас стыковка во Франкфурте, напишу сейчас.

Открыла ноут.

«Гора, я подумала, не хочу ничего брать у Ги. Я хочу поступить сама, не хочу быть должна».

Ответ пришёл через минуту: «Правильно, не надо, потребует потом ещё».

Я даже улыбнулась, он всё тот же — простой, быстрый, читает мои мысли.

«Знаешь, я решила подаваться в универы сама, и если возьмут, то вас хочу взять с собой. Ты не против?»

Электронная ручка писала:

«Ты уверена? Дубай надоел?»

Я усмехнулась, ну как надоел? Хочу учиться, и всё.

«Да, уверена, точно решила».

«Ну смотри: Дубай — деньги, а учёба — что? Ладно, решила — молодец, дома обсудим. Ты не бойся там, что-нибудь придумаем».

И сразу:

«У меня объявили посадку, пойду. А ты спи пока. Как приземлимся, напишу».

Ладно, хоть не против. Дома, конечно, разговор будет иным, но сейчас пусть будет так.

И тут вспомнила этот «передник» Ги. Вот бы связалась и дошла бы до ручки — эти его оскорбления, ревность, драма, «ты без меня не справишься». Какая там учёба? А так — свобода.

Я встала, заглянула в комнату Софии. Та спала, раскинувшись звёздочкой.

Заглянула в соседнюю комнату — Марк спал на боку, свесив руку с телефоном. Я тихо забрала телефон, поставила на авиа и положила рядом.

Ваня ещё где-то гулял со своей девушкой.

Я села за пианино, надела наушники и начала наигрывать Капустина — ту самую джазовую тему, что прошла на ура в Дубае, со Славой.

Интересно, как там он? Лежит себе на песочке с женой и балдеет в тепле?

Пару дней назад он писал, что наше видео на конкурс джазовых дуэтов в Ирландии прошло первый онлайн-тур, даже выслал скрин. Даже мои дети впечатлились.

Что же, если выиграем, можно будет добавить в мотивационное письмо как моё личное достижение.

Курсор на ноутбуке всё ещё мигал. Я свернула окно и на секунду задержалась на заставке. Тот же маяк, что и на реке, только днём, солнечно.

Я улыбнулась, открыла сайт университета в Осло.

И начала письмо.