Меня трясло. Я всё стояла на смотровой, а потом ноги сами понесли вниз, к воде.

Завтра прилетает Гора, и ему сейчас нельзя ничего говорить. После больной мамы и Варвары, измотанный перелётами и таможней, он может неправильно всё понять. А его ревность — редкая, но изматывающая, как зубная боль, была последним, что нам всем сейчас нужно.

Я взяла пару камушков, попробовала докинуть до огромного валуна далеко в воде — не вышло. Потом просто кидала их в воду один за одним, а чайки тут же начали носиться кругами, думая, что это хлеб. Нет, дорогие, не хлеб. Хлеб кончился, и, кажется, давно.

Зачем я с ним? Дети уже выросли, его дома нет почти никогда. Деньги? Я и сама зарабатываю. Забота? На неё просто не было времени. «Костко» по выходным, вечером его глаза в компьютере — и вечное это: «Что? Я не понял, повтори». Повторяла три-пять раз, а потом надоедало всё, и сама уходила в телефон.

А он постоянно сдавал какие-то сертификаты, проходил тренинги — вечно у этого компьютера с красными глазами.

Он самореализовывался.

А я?

Где моя самореализация? Всё, что успела сделать, было до замужества.

Лекции с ребёнком на руках, предложение профессора поступить в аспирантуру — а я не могла тогда. Шестимесячный Ваня постоянно рыдал, мама только что умерла, папа и брат после этого резко ушли в себя, а свекровь была занята своей дочерью и её сыном.

Аспирантура? Эй, выжить бы. А мечта о продолжении учёбы жила, горела и выжигала всё изнутри.

Я начала учить английский, чтобы просто не свихнуться, — учила в туалете по ночам, чтобы никто не мешал. А где ещё? В кухне спали бесконечные гости, в крохотной комнате — Гора с Ваней, который безбожно орал.

Потом одна беременность за другой — Гора сдувал пылинки, говорил, что главное семья и всё будет, когда дети подрастут. Конечно. Вот они и подросли. И что?

Какая же ирония судьбы, а? Чужой мужчина, не говоря ни слова, как добрый ангел, протянул мне эту докторантуру и ещё дал денег на первый год обучения.

«Просто убрал бюрократию». Как же просто всё у него вышло.

Я фыркнула, вспоминая, как сама года два подряд обсасывала каждый документ с учителем английского для прошлых попыток, как платила 250 долларов за полчаса прослушивания у канадского профессора, как мучилась с рекомендательными письмами от научных руководителей из Беларуси. Столько времени, денег, сил — и полный ноль.

А Ги просто взял и вручил мне готовое место, вот так — без шума, без просьб, без ожидания благодарности.

И для чего всё это? Чтобы остановиться с этими чёрными зрачками и сказать: «Бери конверт и уходи»?

Такого не бывает. Расскажи кому — засмеют, скажут: «Ты всё выдумала».

А мне вдруг остро захотелось вернуться к нему в кабинет, и рассказать это всё. Сказать: «Да, Ги, я возьму этот Макгилл, я очень хочу учиться, это моя мечта уже лет двадцать. И ты просто не знаешь, какой ты потрясающий, что всё это сделал с документами, — я сама просто отчаялась».

Вывалить всё это ему. А он бы слушал, молчал и только смотрел на меня как на единственную женщину на земле. Свою.

…Гора. Наш с ним брак сейчас явно переживает не лучшие времена.

Я поёжилась — ветер хлестал порывами, выл вокруг, швыряя мне в лицо комки мокрого снега. Натянула капюшон, плотно затянула завязки и все смотрела на застывшую воду, на эти бешеные танцы ветра и снега и не могла решиться ни на что.

Меня раздирало внутри.

Боже помилуй, с кем бы посоветоваться?

Рассказать кому адекватному эту тупую ситуацию и просто услышать: да, такое бывает. Не надо жалеть, обвинять, не надо этого «ты же жена, да как ты можешь…», а просто выслушать спокойно и рассказать свое мнение.

Но никого рядом нет, как всегда.

Я дёрнулась позвонить Вике — может, она поймёт? Потом вспомнила, что она сама недавно пережила тяжелейший развод и ничего сейчас не может мне выдать, кроме своей боли. Нет, ей точно нельзя, не сейчас.

Может, Славе?

Ага, отлично. Слава женат, его жена и так ревнует после последнего концерта. Она докторант и умная женщина, но ей хотелось времени с мужем, а он проводил его на работе, со мной. Конечно, она скучала по нему, ревновала — не ко мне лично, а к времени, проведенному не с ней. Как же я её понимала.

Но Слава — единственный адекватный пока.

Может, всё же набрать?

Я глянула на часы — семь вечера. В Дубае сейчас три ночи, его жена под боком, а тут я со своими излияниями о Ги и муже. Нет, такого свинства я ему не устрою.

Может, случайный знакомый? Как в Беларуси, в поезде, попутчикам выговариваются?

Оглянулась — вокруг, несмотря на погоду, было много народа: четыре мамочки с колясками и слингами, чуть подальше — группа бегунов в спортивных шортах и без верха — и это при плюс трех тепла, а сзади орала группа школьников. Да уж, не Беларусь.

У каждого была компания, а я была одна.

Тотально одна.

С самого начала в этой далёкой чужой стране.

Память услужливо подсовывала куски из жизни, а я просто смотрела их как кино.

Первая, когда Ваня потерялся в горах на экскурсии, куда я потащила его, чтобы узнать канадскую природу, — я не знала, куда звонить, потому что страховки ещё не было.

Вторая — Марк в первый раз сказал: «Мама, у меня нет друзей», — а я не могла ему помочь, потому что у меня самой их не было. Иммигранты все переучиваются здесь по пять лет, работают плюс свои семьи. Какие там друзья — выжить бы.

Третья, где Софи требовала: «Мама, поговори со мной, ты вечно в телефоне», — а я уже как год пила снотворное, просто чтобы поспать пару часов ночью. И телефон был единственным, что давало какую-то передышку от её жалоб и криков на старших братьев.

Некстати вспомнила, как Гора в который раз говорил: «Потерпи ещё немного, пару лет — и всё наладится». А наутро снова уезжал на неделю в свою командировку, оставляя меня одну разгребать всё с детьми, едой, домом и всей этой грёбаной адской эмиграцией.

И вот наладилось.

Наладилось, конечно.

Я смотрела на чужой город, чужую жизнь, которую мы выбрали, потому что «там лучше».

Лучше, да, для мифической семьи, для мужа и детей.

А я где там? Шестерёнка, которая не имеет времени ни на что, кроме этой семьи.

И Ги это ощутил — он опытный педагог, взрослый человек, явно сам был одинок и молча бил своим вниманием ровно в эту дыру, которую уже не залатаешь. Упорно и монотонно, зная, что одиночество не подделаешь и не сыграешь, бил в эту пустоту, которую я сама не замечала. А он увидел и заполнил собой, не спрашивая разрешения.

Я встряхнула головой. Так что, может, закончить уже эту брачную тягомотину?

Развернулась и пошла к парку Форт-Роллан. Там маяк, холодные волны и чайки, которые смогут заглушить этот мой внутренний вой. Свернула влево, остановилась прямо напротив входных ворот.

Никого.

С трудом открыла створку — ржавая, тяжёлая, не открылась толком, но я втиснулась внутрь. Встала на дорожке, сжимая ключи от дома, который не был домом. В голове было пусто и шумно одновременно.

Гора был где-то далеко — в другом полушарии, в другой жизни. Но что-то держало. Долг? Привычка? Трое детей? Я не знала. Знала только, что мне плохо, а в браке так быть не должно. Или должно?

Все «потерпи и подожди».

Но вот муж почему-то не ждал, молча оставлял на меня эту семью и сваливал в закат, который каждый раз назывался по-разному. Работа, тренинги, деньги для семьи, реализация, «я же мужчина».

Но суть была одна.

Он жил вне семьи, имея эту семью под боком, он имел время жить для себя.

А я — нет.

Даже когда очень хотела и когда кто-то другой — чужой, странный, невозможный — сказал мне молчанием: «Ты можешь больше, вот тебе конверт, просто учись».

Я смотрела на воду. На эту серую изморозь снежных капель, которые ударялись о жидкую кашу растаявшего льда. На огромные серо-синие глыбы льда, которые паводком пригнало к берегу, — они лежали раздробленные, громадные, как в Антарктиде. Как и в моём сердце.

Конверты холодили пальцы даже через перчатки.

..А тот кокон. И как же он дрожал, какой бешеный жар от него шёл. Я поверила ему, этому сердцу, которое стучало как сумасшедшее и его словам «бери конверты и иди». Живой, одинокий, который мог взять всё и который смог отпустить.

Я стояла у ворот и смотрела на волны. Они бились о камни одинаково, долго, наверное, тысячи лет. А я не знала, что делать и просто закрыла глаза, чтобы не видеть этих волн, этого города, этой грёбаной жизни.

И сразу — его пальцы на моей шее.

Горячие, чуть шершавые, они жили там, зарывались в волосы — выныривали. Медленно, плотно, как будто боясь разорвать контакт, они опускались на ключицы — и возвращались.

Снова ощутила его большой палец, который двигался по губе от уголка к центру, медленно стирая помаду. Облизала губу не думая — ветер тут же захолодил влажную кожу.

Его рука на пояснице, просто прижал. Он был намного выше, и его ремень врезался в живот под рёбрами.

Я почувствовала его тогда — не ремень, а его самого, его плотность, тяжесть, и это почти внутри, во мне, и он это ощутил и прижал ещё сильнее. Это был разговор тел был без нас, и никто ничего не мог сделать.

Мне резко стало жарко, я сняла шапку, расстегнула куртку.

Всё тело вспомнило эту дрожь, как он вибрировал изнутри всем этим огромным, тяжёлым, горячим телом — и оно не могло остановиться.

С Горой такого не было никогда, даже в самом начале.

А его голос — грудной, тихий — прямо в кожу.

— Pas ici… Pas comme ça…

(Не здесь… Не так…)

— Tu mérites mieux.

(Ты заслужила больше.)

Голова отключилась сама впервые за много лет. Я отпустила контроль, а он что-то спрашивал, ждал.

Не надо было уходить тогда. Просто обнять — и всё, остальное он бы сделал сам. Как с книгами, с переводом и с этой чёртовой докторантурой. А я замерла в ступоре, и он не стал давить.

Рядом с ухом раздался пронзительный вскрик — раз, другой, ещё.

Я вздрогнула, открыла глаза и посмотрела: две серые чайки прыгали прямо у моих ног, видимо, считая меня частью пейзажа.

— Идиотка, — сказала я им. — Какая же я идиотка.

Чайки заорали в ответ, потом захлопали крыльями и ускакали. Им было всё равно, они просто жили — легко, свободно. А я — нет, был режим ожидания двадцать лет, и по сути, никому до этого не было никакого дела.

Кроме Ги.

Маяк впереди мигнул — раз, другой, его свет разрезал сумерки и погас.

Я развернулась и пошла прочь от маяка. Завтра прилетает Гора, а я не знала, что ему сказать.

Но впервые за двадцать лет брака мне было что сказать себе.