Ничего не произошло.

Он просто наклонился к моей голове — моё лицо оказалось у его шеи — и замер.

Я чувствовала его дыхание где-то в волосах.

А потом он вдохнул, глубоко, шумно, как будто пил что-то пьянящее, зарылся лицом в мои волосы. Мне было щекотно, и одновременно хотелось, чтобы он не останавливался.

— Le même parfum, — выдохнул он в мои волосы. — Toute toi. (Тот же запах. Вся ты.)

Его пальцы на моём затылке дрогнули и начали этот танец: забирались в волосы и выныривали обратно, опускались ниже на шею — и снова возвращались. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

Его рука на пояснице прижала меня сильнее, всю полностью, и ремень врезался в живот под ребром. У меня перехватило дыхание.

— Ги, больно, — прошептала я.

Он замер на секунду, пальцы на моём затылке остановились.

— Je n'ai pas fait exprès, — сказал он отстраняясь, — Je ne veux pas te faire mal. (Я нечаянно. Я не хочу причинять тебе боль.)

Его взгляд обшарил мое лицо, задержался на губах — на секунду, на две — потом скользнул ниже по шее, по ключицам, и замер на моем дубайском джемпере. Мягкий кашемир, белый, тонкий, с пуговицами в виде белых роялей с открытыми крышками, которые блестели в свете фонаря за окном так ровно, как будто ждали.

Голос вообще не его, какой-то чужой, сорванный.

— Сними. Сними этот чёртов джемпер.

У меня пересохло во рту, собственная рука внезапно показалась чужой.

Я не помнила, чтобы когда-нибудь слышала свой пульс в пальцах — а теперь застучало, будто их прижали.

И этот запах хвои — кажется, уже просочился внутрь давно, все смешалось.

На ощупь нашла пуговицу около шеи, расстегнула, шорох ткани.

Он же стоял как каменный, ни одного движения.

Я не знала, зачем расстёгиваю, но пальцы двигались сами, будто тело отделилось от головы. Как в гипнозе расстегнула вторую, почти уткнувшись в его ворот, а она, как назло, не расстёгивалась быстро, пальцы дрожали.

И тут я подняла глаза.

Он смотрел на мои пальцы не отрываясь отрываясь, как будто там решалось — жить ему или умереть. Взгляд тяжёлый, горячий, скользнул по ключицам — туда, где джемпер начал открывать кожу.

Я расстегнула третью пуговицу, уже почти у груди и моя рука двинулась к четвёртой.

И тут он сломался.

Его ладонь накрыла мои пальцы сильно сдавив косточки, почти больно.

— Не надо, — выдохнул он. Голос вообще не его, сорванный. — Не надо, Валерия.

Я замерла, голова пустая. Что происходит?

Его рука поверх моей, горячие пальцы уже мягко обнимают мои дрожащие, холодные.

— Не здесь, Валерия, — сказал он почти шёпотом. — Не так, слышишь? Ты не заслужила этого — наспех, в моём кабинете, на этом диване, я не хочу так.

Он сжал мои пальцы чуть сильнее, поднёс к губам и просто дышал туда, а потом зашептал снова — я еле разбирала слова.

— Сюда скоро придут убирать. Поехали ко мне, я сделаю тебе грог, ты вся ледяная, поговорим, а потом — если захочешь — останешься.

Я молчала ибо в голове — тотальная пустота.

Он ждал секунду, две, и потом его пальцы снова дрогнули — нет, не задвигались, а сжались, как будто он сдерживался из последних сил.

— Валерия, — сказал он. Голос низкий, глухой. — Скажи что-нибудь.

Я не знала, что сказать. Я могла только ощущать его всего — эту тяжесть, его руки в моих волосах и этот древесный запах его одеколона, который, казалось, впечатался в самые клетки. Я чувствовала его кожей, дыханием, каждой точкой соприкосновения.

Но слов не было.

Тогда он отстранил мою голову назад, взял за подбородок, поднял лицо и посмотрел мне в глаза.

Катастрофа.

Чёрные зрачки с серым ободком — и столько боли, что я не могла дышать. Ему было больно сейчас, а я стояла, смотрела и ничем не могла помочь.

Но не могла и оторваться, просто молчала.

Тогда он провел пальцем по моей нижней губе — от уголка к центру, плотно, как будто хотел стереть остатки помады. Я почувствовала его кожу — сухую, горячую, чуть шершавую.

Посмотрел на свой палец, на красный след, который остался на подушечке и неожиданно медленно, не торопясь, размазал его большим пальцем по коже — как кровь.

Потом поднял глаза.

Серый обод пропал. Просто чёрные зрачки, как будто свет в комнате выключили, и там не было ничего — только моё отражение и пустота.

— Иди, — сказал он. Голос глухой, безжизненный. — Иди, Валерия. Если я сделаю то, что хочу, ты больше не придёшь никогда, а я хочу, чтобы ты пришла.

Он отпустил мои пальцы, отступил на шаг, потом повернулся к окну и встал спиной.

— Иди, — повторил он. — И возьми все конверты.

Я стояла, ничего не понимая. Смотрела на его спину, на то, как под рубашкой ходят лопатки, на зажатые плечи.

— Ты… — сказала я.

— Бери конверты, Валерия, пожалуйста. Бери всё и уходи.

Я как сомнамбула подошла к столу, сгребла два конверта и пошла к двери, кажется, засунула их в карман рюкзака.

Руки тряслись сильно, когда я попыталась открыть дверь. Открыла со второго раза, и вырвалось это:

— Прощай, Ги.

— Не прощай, — отозвался он. — Мы увидимся.

Я вышла. Дверь закрывалась медленно, на автоматическом доводчике, и в последнюю секунду я не выдержала — заглянула внутрь.

Он улыбался той самой мальчишеской улыбкой, которая была у него лишь однажды — в коридоре, когда он в первый раз попросил называть его «просто Ги».

Щёлкнул замок.

Я стояла и смотрела на эту дурацкую дверь ещё минуты три, потом медленно двинулась к черному ходу.

Вот это да.

У меня колотилось сердце, руки тоже не унимались, а теперь, кажется, ещё и ноги начали дрожать.

Сходила называется в школу — отдать конверты и зефир. Я злилась на себя и на него тоже, ибо если бы он не остановился, то я…

Не додумала.

Просто вышла из здания на этих трясущихся ногах, шла по улице, спотыкаясь, как пьяная. Какой-то сердобольный канадец подошёл спросил, всё ли в порядке. Я на автомате кивнула — он ушёл.

Шла вниз, даже не понимая, куда иду.

«Что это было?» — думала я. «Он ведь мог. Ждал год, докторантура эта. И ни разу, ни разу».

Я спускалась по лестнице вниз к бульвару, шаг, ещё шаг.

— Хотел, чтобы не унижали, — сказала я вслух. — И всё. Как странно.

Я остановилась на смотровой площадке, весь Ласаль был как на ладони. И тут я поняла, что хочу обратно, туда, в этот кокон, в его тепло.

…В кармане завибрировал телефон. Вначале три пропущенных от Вани — я просмотрела его сообщения.

«Мама, я сломался!! Ты можешь приехать?»

Жизнь. Зачем ты сейчас врываешься? Дай хоть немного побыть там, в кабинете, в этом тепле, ни о чём не думая.

Но нет.

Сразу же потоком: «Мама, телефон папиного автосервиса?» «Всё, не надо, меня эвакуируют»

Вздохнула, 19 лет парню, а все «Мама, мама». Ничего, разберется сам, не маленький.

А потом пошли смс от Горы.

«Лера, я в аэропорту, жду регистрацию».

«Маме операцию сделали, всё хорошо. Передаёт привет».

«Я тут колбасы той Слуцкой сухой купил, которую ты любишь. И сушёных груш взял — тётя Зоя передала, из печки, медовые. Скажи спасибо, еле уместил».

«Как ты, дети? Была у Ги?»

Гора, мой Гора. Он написал мне, сидя в белорусском аэропорту, ночью, вымотанный чужими операциями и Варварой.

А я понимала, что не могу ответить, потому что запах хвои и чужого кофе всё ещё был внутри, и ещё я недавно чуть не расстегнула джемпер перед другим мужчиной.

Гора в сети.

Нет, нельзя прятаться и делать вид, что я занята. Нельзя. Он муж и не виноват, что сейчас я была слегка не в себе.

Выдохнула и ответила коротко: «Всё хорошо… не волнуйся. Да, всё хорошо. Дети в порядке. Я очень устала».

А потом добавила: «Была у Ги, он дал мне докторантуру в Макгилл».

Гора печатает: «И ты что? Хочешь взять?»

Я смотрела на мост Монреаля, на чаек, на свои руки, которые всё ещё дрожат.

И ответила: «Я не знаю, Гор, это всё странно».

Ручка снова забегала и выдала текст: «Лера, не торопись. Прогуляйся, поспи там нормально. И не бойся ничего, я скоро прилечу, разберёмся. Люблю тебя».

Замерла. Хотела ответить «люблю тебя», но нет, пожалуйста, не это.

Выслала пару сердечек и написала:

«Прилетай. Аккуратно там».

Гора ушёл из сети.

А я стояла и не могла прийти в себя.

Голова кружилась страшно. Помотала головой, чтобы сбросить наваждение, но не помогло. Тогда просто стала смотреть вдаль — на арочный мост Монреаля, на небоскрёбы вдалеке, на чаек.

Они кричали, резко, пронзительно, и видели сверху маленькую женщину, которая стояла на смотровой площадке, сжимая в одной руке телефон, а второй прижимая к груди рюкзак с двумя белыми конвертами.

* * *

…А Ги стоял у окна, смотрел на дверь.

Потом перевёл взгляд на свой палец с её помадой. Растёр остатки большим пальцем, потом провёл им по губам, шумно втягивая воздух и закрыл глаза.

— Ты вернёшься, Валерия, — сказал он тихо.

Подошёл к дивану. Постоял, глядя на подушку — на вмятину от её головы, а потом опустился рядом, на край. Положил ладонь на то место, где она только что лежала, и держал её там.

— В первую же неделю, — сказал он тихо. — Захочешь сказать спасибо, а я буду слушать.

Убрал руку и лёг лицом в подушку — так что слова уже было почти не разобрать.

— Я подожду.

Тишина.