После обеда, пока я пробиралась сквозь толпу к своему классу, взгляд зацепился за доску объявлений в холле. Среди кучи номеров групп и кабинетов внезапно проступило моё имя, написанное печатными буквами: VALERIA KRASNOVA. Рядом — стрелка и «RECEPTION».

Меня накрыло знакомым чувством вины за опоздание. Эх. Ну вот, снова. Не принесла тот упоротый войд-чек, и меня выгоняют?

Я резко свернула налево по коридору, подбежала к двери с табличкой и мягко постучала. Молчание. Дверь была закрыта.

«Ладно, — с облегчением подумала я, — зайду после уроков. Ещё будет полчаса».

И пулей унеслась обратно, влетела на второй этаж и ворвалась в аудиторию 27 буквально за секунду до того, как за мной захлопнулась дверь. Ух. Успела.

Сейчас была пара у Ги, и весь класс уже гомонил, предвкушая новые игры. Я как преподаватель всё ещё не могла поверить в эффективность его методов. Взрослые солидные люди под его взглядом вставали в круг и перекидывали друг другу мяч, выкрикивая предметы в классе. Кто повторялся — вылетал. И ему хлопали, как будто благодарили за работу. Это Ги приучил класс хлопать каждому студенту, неважно, как он ответил. И это было необычно.

Что ещё? Класс делился на команды и писал на доске страны — у кого список длиннее, тот раньше уходит на перерыв. И почему-то этот детский сад работал с нами, уставшими от жизни иммигрантами, куда продуктивнее, чем зубрёжка с Мари. Мы смеялись, нервничали, забывали про грамматику и начинали просто думать на французском языке.

Класс довольно жужжал. Ги спокойно вышел в центр комнаты, и гул постепенно стих. Рядом с ним стоял мужчина — молодой парень лет двадцати пяти, с хищным профилем, серьгой в одном ухе, в обтягивающих кожаных брюках и, кажется, с тонной кожаных браслетов на обеих кистях. Выглядел он как рок-музыкант, забредший не в тот кабинет.

Ги представил его:

— Это Жереми. Стажёр-практикант. Через восемь недель он получит диплом лингвиста.

Он сделал паузу, и в этой паузе уже повисло что-то важное.

— И он будет заменять меня на уроках следующие пять недель. Первую неделю мы ведём вместе, потом четыре недели — только он.

Что?

Тишина в классе стала гулкой, вакуумной. Ги с его играми, со спокойной уверенностью, с его умением делать из нас команду — всё? Нет…

Такие же чувства, видимо, охватили и остальных, потому что по классу прокатилось недовольное, протяжное «Nooo…». Лора, тоненькая негритянка с потрясающей фигурой, обычно молчаливая, вдруг подняла руку и спросила на ломаном французском:

— А если он не справится с нами, вы вернётесь?

Я усмехнулась про себя. Какой красивый, дипломатичный вопрос. Ну конечно же, класс будет «не справляться» намеренно, лишь бы вернулся любимый учитель. Кажется, Ги это тоже понял. В уголке его рта дрогнула почти незаметная полуулыбка.

— Жереми — профессионал, — ответил он твёрдо, но без упрёка. — И он не устал, как я. У него много новых методик. И нет, я не имею права вести уроки эти четыре недели. Только наблюдать с задней парты.

«Весело», — подумала я. Интрига.

Жереми, казалось, ни на минуту не терял своей энергетики. Он шагнул вперёд, и его взгляд, острый и весёлый, скользнул по каждому из нас. Он заговорил на английском быстро, чётко, с какой-то театральной подачей:

— Скука — это моя специальная тема для диплома. И я категорически не допущу, чтобы вы скучали на моих уроках. Называть меня Жереми и на «ты». И ещё. Сегодня последний раз, когда мы говорим на английском. Запомните этот день.

«О, нет…» — пронеслось у меня в голове. Такого не бывает. Это третий человек подряд за последние пару дней из этих долгих шести лет в Канаде. Третий, в ком я ощутила искру, чувство юмора, нестандартность. Сначала мой танзаниец с его зебрами, потом Ги с его музыкальным инструментом и играми, теперь этот Жереми, который объявляет войну скуке. Что это за школа такая? Конвейер по производству харизмы?

Вторая половина дня обещала быть интереснее. Жереми не стал тянуть. Он скомандовал встать и переставить парты к стенам. Мы переглянулись, но послушались. Под его руководством класс превратился в импровизированную сцену. Он раздал нам карточки с эмоциями — «радость», «гнев», «удивление», «страх» — и велел разыграть мини-сценки в парах, используя только эти слова и жесты.

Первые минуты были неловкими. Взрослые люди корчили рожи и размахивали руками, чувствуя себя идиотами.

Но Жереми не давал застрять в стеснении. Он комментировал, подсказывал, сам показывал гротескные примеры, тут же писал каждую эмоцию на доске и заставлял всех произнести это с соответствующей миной на лице. Буквально через пару минут всего этого смех стал искренним. Даже серьёзный китаец изобразил «гнев» так яростно, что мы все ахнули.

Я поймала себя на том, что полностью вовлечена. Забыла про объявление на ресепшене, про разбитое пианино, про усталость. Я просто играла. И учила слова.

И видела, как на задней парте, откинувшись на спинку стула, сидит Ги. Он наблюдал. Не за Жереми, а за нами. За классом. Его взгляд был сосредоточенным, аналитическим, но в нём читалось одобрение. Как будто он передавал эстафету и внимательно следил, чтобы её не уронили.

Когда урок закончился, Жереми объявил, что завтра в первой половине дня мы учим продукты, а на втором занятии будем «покупать еду» в импровизированном супермаркете, и нам нужно подготовить списки. Народ расходился возбуждённый, обсуждая, кто какую эмоцию изображал.

Я медленно собирала вещи, оттягивая момент, когда нужно будет идти к ресепшену.

Ги подошёл, когда почти все уже разошлись. Стоял у моей парты, чуть склонившись, чтобы не доминировать ростом.

— Сегодня утром кто-то играл на пианино. Что-то льющееся. Это были вы?

Английский. Снова английский со мной. Исключение — это только для меня? Или элемент методики?

Я повернулась, встретив его взгляд — прямой, без намёка на игру.

— Да, я. Это был этюд Шопена.

Он кивнул, как будто поставил галочку в невидимом чек-листе. И спросил без улыбки, чисто технически:

— И как вам инструмент?

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала прилив той самой капризной усталости, что осталась после эмоциональных тренингов Жереми.

Ответила с лёгким, нарочитым высокомерием заскучавшей примадонны:

— Почти идеально. Но он слегка не настроен. И пара нот… отвечают не всегда. И педаль гудит — демпфера вовремя не закрываются.

Лицо Ги стало озабоченным, почти детским в своей искренней досаде.

— Вот как? А мы его из подвала доставали. Тянули вшестером — оно очень тяжёлое, струнное. Надеялись, что кто-то… кто умеет… сможет вот так поиграть.

Я пожала плечами. Что ещё добавить? Что инструменту нужен настройщик, много денег и тонна внимания? Нет. Пусть разбираются сами.

Ги внимательно посмотрел на меня как на человека, который только что выдал профессиональную оценку. Кивнул ещё раз, приняв информацию к сведению. Сказал «до завтра».

Я вышла из класса. Объявление на ресепшене вспомнилось с новой силой. На душе было странно: лёгкая паника от неизвестности и тёплый, живой след от экспромта Жереми. Внезапно эти четыре недели без Ги перестали казаться катастрофой. Они выглядели… как новый уровень игры. Где скуке объявлена война. И каждому в классе, кажется, предложили в этой войне своё оружие.