8:30. Нет, это не звонок. Это голос Мари, пронзительной, как сирена, птицы, будивший класс лучше любого будильника. Мы перешли к датам, месяцам, годам. И к странам. «De quel pays venez-vous?» — Откуда вы?

Пока по очереди каждый повторял за ней «Je viens de…» и шёл к доске писать название своей родины, сосед Джейкоб тихо, беззвучно шевеля губами, спросил:

— А ты откуда? Европа?

Я кивнула, не отрываясь от доски, куда филиппинка старательно выводила «Philippines».

— Беларусь. Знаешь такую страну?

Джейкоб смотрел на меня с искренним любопытством. На нём была уже другая, яркая, почти сумасшедшая рубашка с расстёгнутым воротом. Выглядел… ну, весьма сексуально. Но его интерес был географическим, а не флиртующим.

Он покачал головой: нет, не знает.

— А где это? — прошептал он, наклоняясь.

Мари резко повернулась к нам со взглядом Медузы Горгоны. Я замерла, не решившись отвечать вслух. Взяла тетрадь, быстро нарисовала по памяти контур Беларуси, обвела, изобразила рядом Россию, Польшу, Литву и Украину. Подписала «Беларусь» кириллицей. Подсунула тетрадь соседу и отвернулась, делая вид, что внимательно слушаю того, кто у доски.

О, как это было приятно. Прямо как в школе в Минске, когда переписываешься записками с соседом по парте — черноволосым задирой Андреем, который вечно рисовал в тетрадях танки. Только здесь вместо танка…

Тетрадь вернулась. На чистом листе была нарисована карта Африки, где-то внизу, у восточного побережья, обведён контур, а рядом — две кривенькие, но узнаваемые зебры. Подпись: «Tanzania». И стрелка, идущая от зебр к моей Беларуси. И вторая стрелка туда же: от слова «thank you».

Ага. Он спрашивает, как будет «спасибо» по-белорусски. Я улыбнулась. Быстро написала на кириллице: «Дзякуй». И тут же нарисовала рядом много клубней картошки, рядом — тарелку и ложку и со стрелкой на Танзанию. Молча отодвинула тетрадь влево.

Шикарно. Потрясающе. Какой прелестный сосед. Я уставилась на Мари, уже почти не замечая её пронзительности. Это же надо — приехать сюда, из мира зебр и жирафов, в снежную, ветреную Канаду.

Мой мозг автоматически отметил: очередь говорить — через два человека. Надо приготовиться. «Je viens de Biélorussie». Даты у меня уже были прописаны в тетради на французском, но русскими буквами. Всё готово.

Тетрадь снова уткнулась мне в локоть, но я не успела даже взглянуть, как сзади раздалось вежливое, но отчётливое покашливание. Ага. Ги. Учитель. Он сидел где-то сзади и, видимо, заметил нашу немую переписку. Он не делал замечания. Он просто мягко, этим звуком, вернул нас в реальность урока. Ладно. Всё равно сейчас мой черёд. Потом посмотрю.

— Valeria?

Я встала, чётко произнесла страну и дату, пошла к доске и вывела «Biélorussie». Никаких эмоций. Чистая работа.

Когда села, тетрадь уже лежала закрытой. Внутри, как я потом обнаружила, он нарисовал мне улыбающееся солнце над саванной и написал большими печатными буквами: «DZIAKUI!» и ниже: «Крутой батат!» — и улыбающийся смайлик, и тарелка с шариками и дымком сверху.

Звонок. Долгожданный перерыв. Я спустилась по лестнице, и мысль ударила с новой силой: как же всё-таки хорошо, что я пошла учиться.

В столовой было… много запахов. Как будто все кухни мира соревновались, чей аромат будет доминировать в этом бетонном зале.

Пряность индийского карри отчаянно боролась с рыбным духом филиппинского синиганга, а где-то посередине витала знакомая нота жареного лука — наверное, от кого-то из «наших». У восьми микроволновок мгновенно образовались длинные, нетерпеливые очереди.

Ко мне подошёл сосед, мой танзаниец, и молча кивнул на мой стеклянный контейнер в руке.

«Разогреть?» — казалось, спрашивали его глаза. Я кивнула с благодарностью и взглядом показала на пианино в углу: я буду там.

Он занял место в очереди у микроволновки, а я с трудом протиснулась между группами студентов. Часть расселась, кто-то стоял, но все — в группах, строго по национальностям, создавая живой, гомонящий глобус.

Я подошла к пианино. Коричневое, резное, оно пахло стариной и пылью, напоминая пианино в моей минской музыкалке. Привычным движением я открыла крышку над клавишами, проверила — механика жива, струнное. Поставила табуретку ровно. Села. Обернулась. Никто даже не заметил, что я здесь. Никому нет дела.

Я закрыла глаза на секунду и опустила пальцы на клавиши. Шопен. Этюд op. 25 № 2, «Прялка». Лёгкие, монотонные, тоскливые ноты должны были литься серебряной нитью.

Но они не лились. Они спотыкались. Пара клавиш в середине регистра выбивались, дребезжали, одна — в басу — еле звучала, будто её придавили. «Прялка» заикалась, хромала, звучала как поломанная шарманка. Это был не инструмент, а его тень, его жалкая пародия.

Сигнал микроволновки, возвестивший, что моя еда разогрета, прозвенел как раз вовремя. Играть стало физически утомительно и больно внутри. Я встала.

Кто-то подошёл сзади — пара человек, просто услышавших иные звуки среди рёва голосов и тиканья таймеров. Всё. На сегодня хватит. Надо есть.

Я поднялась, взяла у соседа тёплый контейнер с благодарственным кивком. Увидела, как пианино уже оккупировали двое молодых арабов — они тыкали в клавиши, нажимали все педали одновременно, производя дребезжащий, какофонический грохот. Им было весело. Им было всё равно.

Я села за свободный столик и жевала домашнюю котлету с гречкой. В сумке у меня лежали два йогурта, немного чернослива и термос с чаем. Я до сих пор не могла привыкнуть к канадской студенческой еде: сладкие круассаны по утрам, бесконечные сэндвичи с сыром, кофе с бешеным количеством сахара. Моя гречка была островком нормальности в этом море непривычного.

Я смотрела, как мой сосед из Танзании оживлённо жестикулирует за своим столом, показывая что-то на телефоне своим друзьям. И думала о заикающейся «Прялке». И о том, что «дзякуй» он написал почти без ошибок. И о том, что в Танзании, оказывается, тоже едят картошку.

Было обидно за пианино. Было стыдно за фальшивые ноты. Но было и тихое, упрямое чувство: я здесь. Я играла на публике. Пусть такой… разношёрстной. Пусть даже на развалинах. И кто-то это видел. И это уже было что-то.