Я проснулась от того, что кто-то тихо ходил по кабинету.

Открыла глаза. Снегопад кончился. Уже горели фонари, и один светил прямо в окно.

Ги стоял у столика в углу и разливал кофе из термоса. Аккуратно, не спеша, как будто делал это сто раз. Рядом на бумажной салфетке лежали два круассана.

Я смотрела на него заспанными глазами, не понимая, где вообще нахожусь. Потом зашевелилась, пиджак упал на пол, и пришлось изогнуться, чтобы его поднять.

— Ты не ушла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Мне захотелось спать.

— Я вижу.

Он повернулся, протянул мне чашку. Я взяла, сделала глоток. Кофе был горячий, крепкий — именно то, что нужно.

Ги стоял так же спиной, наливая кофе себе.

— Круассаны из столовой, — сказал он, протягивая один. — Несвежие.

Выпечка выглядела заветренной, шоколад обломался по углам. Надо было что-то сказать, но в голову ничего не приходило. Взяла молча.

— Других нет. — Ги внимательно наблюдал за мной. — Немного сахара?

Я помотала головой и откусила кусок. Так себе, прямо скажем, но кофе был отличный.

Мы сидели молча. Он пил из своей чашки, в этой клетчатой рубашке, и смотрел в окно. Я почему-то подумала, что в этом рабочем кабинете он выглядел домашним, почти уютным. И куда делся этот образ инспектора из коридора?

Потом я вспомнила.

— Ги.

— М?

— Конверт тот белый, у тебя на столе. Я его открыла.

Он кивнул, как будто ждал этого.

— Я думала, это очередной чек, — сказала я, прожёвывая это сухое сладкое крошево. — Или приглашение в Монако.

— Монако не получилось, — сказал он серьёзно. — Но могу попробовать.

Я фыркнула.

— Ги, я серьёзно. Что это всё такое?

Он поставил чашку на подоконник, посмотрел на меня. А потом встал, подошёл к столу, взял белый конверт и вернулся. Сел рядом — не напротив, хотя стул стоял на месте, а рядом, на диван.

Близко.

Я почувствовала запах его одеколона — хвоя и что-то древесное.

— Это твоя докторантура, — сказал он, разворачивая бумагу. — Видишь? Университет Макгилл, факультет музыки, твоё имя. Поздравляю.

Он говорил тихо, почти мягко, но я снова разозлилась.

Лезет куда не просят, как всегда. У меня кто-то спросил вообще? Бумагами этими тычет. И конечно, именно «поздравляю» к этой ситуации и подходит.

Нет уж, не дождешься. Не буду больше играть в твою канадскую вежливость. Спрошу всё как есть.

Я склонила голову набок.

— Ги, откуда вообще у тебя документы? Ты что, взломал мой домашний компьютер?

Он смотрел спокойно, даже не дёргался.

— Ты сама давала мне флешку для разговорного клуба. Там было всё, в папке «Докторантура». В столовой тебе вернул.

Я помнила ту флешку. Да уж, ещё бы. Дала для диалогов, там было тьма места. А он что? Влез туда — и вон, даже не краснеет. Канадец фигов. Знала бы — так закодировала бы всё. И столовую ещё приплёл.

— А остальное? Рекомендательные письма? Видео?

— Видео скачал с твоего YouTube, рекомендательные письма сделал от школы, не от себя. — он цедил слова как через сито, потом сделал паузу. — Система должна видеть только талант.

Я смотрела на конверт, потом на него. Надо же, а? Как всё красиво у тебя получается. Прямо заслушаешься.

— Но ты всё это сделал сам, Ги. Ты спросил у меня вообще? Что там моего? Везде ты.

— Нет. Все документы — твои, Валерия. Твоё портфолио, твои дипломы, твои победы на конкурсах, твои записи. Я просто помог им дойти до нужных людей.

Его голос звучал тихо, низко, и от этого тона у меня по спине начали бежать мурашки. Он сидел слишком близко для такого формального разговора.

Я отодвинулась, вплотную прижавшись к подлокотнику дивана. Он молча смотрел и не двигался.

— То есть ты не купил мне место? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет. Я просто убрал бюрократию. Ровно то, что я умею.

— Ты умеешь не только это.

Я хотела сказать, что «ты ещё и пересылаешь деньги и подсовываешь резюме в общие папки», но тут до меня дошло, насколько двусмысленно это прозвучало.

Он продолжал смотреть на меня своим этим тупым внимательным взглядом, а потом положил руку на спинку дивана, будто бы обнимая, но не касаясь. И замер.

А у меня почему-то возникло ощущение тёплого кокона. Странное ощущение полного покоя.

— В любом случае, — сказал он обычным, деловым тоном, — решение за тобой. Я не прошу ни о чём, просто информирую.

Конечно. Информирует он. И рука эта.

Нет, так не пойдёт. Надо спросить в лоб, пусть скажет сам. Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ги, чего ты хочешь от меня за всё это?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты училась, чтобы стала доктором искусств. Чтобы мы были на равных, а не учитель и ученица. И если ты когда-нибудь захочешь зайти на кофе — просто поднимись на третий этаж.

Я замерла.

— Что?

— Кабинет 307. По средам и пятницам. Я там веду педагогику для иностранных студентов.

Я ошарашилась ещё больше.

— Ты что, устроился в этот университет?

— На полставки. Шесть часов в неделю.

— Зачем, Ги?!

Он не ответил. Только смотрел на меня спокойно, почти равнодушно, только руки чуть дрожали.

— Чтобы быть полезным. Если нужно.

Я молча смотрела на него. Он всё спланировал, как всегда. Ни одного лишнего слова, ни одного случайного шага. Моя докторантура, коллеги эти, его кабинет там по средам и пятницам. На всякий случай.

Короче, ясно уже — сам он не остановится. Надо сказать всё прямо, а то развёл тут марлезонский балет на год. Сейчас пару слов благодарности, и, надеюсь, он всё поймёт сам.

— Ги, я не возьму ничего. Спасибо тебе огромное за всё. Ты сделал то, чего никто даже половины не делал. Но, прости, не могу этого взять, ничего вообще. У меня семья и…

Тут эта пламенная речь прервалась, ибо я заметила кое-что необычное.

На столе лежали таблетки в синем блистере и ещё один флакончик с крошечными пилюлями, очень похожий на нитроглицерин.

Этого раньше не было.

Ги проследил мой взгляд. Встал — медленно, как будто через силу. Взял таблетки, засунул их в папку, а флакон — в карман. Движения были чужие, слегка заторможенные. Как у человека, который только что принял решение, а сам не рад.

— Не надо, — сказал он, не глядя на меня. Голос тихий и какой-то плоский что ли. — Не объясняй ничего, я всё знаю. У тебя семья, нет времени, и ты не хочешь ничего менять.

— Там просто…

— Иди домой, — сказал он. — К мужу и детям.

Он отвернулся от меня, стал смотреть на стену, потом в окно.

Я автоматически встала.

Ну вот и всё.

Его высокая массивная фигура выглядела тяжело и громоздко, и кабинет почему-то стал меньше в размерах. Сейчас он развернётся, скажет «передавайте привет мужу», откроет дверь и… финита ля комедия.

А он стоял и молча смотрел в окно. Минуту, больше? Потом повернулся и посмотрел на меня.

Я глянула на него — и у меня перехватило дыхание.

Его глаза…

Так на меня смотрели только однажды в жизни.

Тогда, в больнице, когда мама смотрела в последний раз из реанимации. Тот же взгляд — прощающий, любящий, бесконечно печальный. И я ничего не могла сделать. Ни тогда, ни сейчас.

Но он же не мама. А взгляд тот же.

Это было невозможно. Просто невозможно.

У меня перехватило дыхание.

— Ги, подожди, я ведь…

— Иди, Валерия. Иди, пока я не передумал.

У меня почему-то резко защипало в носу. Я начала кусать верхнюю губу — плакать было нельзя.

Просто нельзя.

И смотрела на него, на его лицо, на руки, которые дрожали. На эти грёбаные белые таблетки в синем блистере, край которых выглядывал из-под папки.

Ги стоял напротив и близко. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание.

И не выдержала.

Просто ринулась к этому невозможному человеку, обхватила его всего — вместе с руками, прижимая их к телу, и не давая сделать ни малейшего движения.

Зарылась лицом в его рубашку, вдохнула запах — тот же запах, что и тогда, в столовой. Его кожа, кофе.

А он не шевелился, ни одного движения. Просто замер.

И вдруг его тело — огромное, тяжёлое, горячее — медленно начало вибрировать изнутри. Той самой дрожью, которую невозможно контролировать.

Я чувствовала её щекой, руками, всем своим телом. И знала, что это всё, что он может мне дать сейчас.

Нет, нельзя было уходить, точно не сейчас.

Его тепло текло в меня — через щёку, через руки, через каждую точку соприкосновения. И как будто держало своей тяжестью, этой дикой вибрацией, которая шла откуда-то изнутри.

Где-то животом почувствовала жёсткий край его ремня — прикосновение, от которого по ногам прошла горячая волна.

А время как будто остановилось.

Его дрожь усилилась, и он продолжал молчать. Я только сильнее прижала его к себе, и тут он начал как-то рвано дышать через раз — только выдохи, будто воздуха не хватало.

И тут его рука высвободилась и легла мне на спину. Такая тяжёлая, горячая, и как будто слепая. Она гладила неуверенно, даже немного поверхностно.

И ещё этот шёпот около моего уха.

«Бери эту чёртову докторантуру, слышишь? Бери чек, он нужен для учёбы. Но я никуда не денусь. — его шёпот стал обжигающим, голос вибрировал прямо в ухо. — Я пробовал, Валерия, пробовал много раз, ничего не выходит. Я больше не могу смотреть, как тебя унижают».

У меня резко заколотилось сердце, и сразу разлилась слабость — такая, что точно осела бы на пол, если бы его руки не держали.

Он замолчал, стоял, плотно прижимая меня к себе. И дышал так же — тяжело, рвано, как будто каждое дыхание давалось через силу.

А потом вдруг сдвинулся, одним движением, схватил за плечи, жестко, неудобно, его пальцы мелко дрожали.

Хотела сказать, «Ги, не надо этого всего, мне нужно идти». Подняла глаза на него и потеряла все слова.

Он смотрел на меня, на губы. Я видела, как расширились его зрачки, как дёрнулась мышца на челюсти.

Воздух между нами сгустился окончательно. Его дыхание ощущалось на моей коже, запах этот — хвоя, дерево, что-то горьковатое.

— Я больше не могу просто держать тебя, — сказал он. Голос шёл как из бочки — глухой, чужой.

Невозможно было отпустить, мои пальцы сами вцепилась в ткань на спине.

— Валерия, — его голос сел совсем. — Ты…

Я подняла голову и, сама не понимая, что делаю, привстала на носки — и коснулась губами его щеки. Просто прощание.

Он выдохнул один раз, шумно, как будто его ударили. И его рука скользнула выше и замерла на моем затылке. А вторая упала на поясницу.

И наклонился сам.