Я не сразу поняла, что произошло. Сидела, смотрела на закрытую дверь, ждала. Минуту, две, десять. Он не вернулся.

Что, всё? Сам же просил прийти — и вот это? Столько времени потратила, оставила детей на Ваню, такси это, а он просто ушёл?

Зефира, видите ли, захотел, попрощаться. И конверт этот чумной совал. Да подавись ты. И конвертами своими, и зефиром.

Злость снова поднялась откуда-то из живота, горячая, тяжёлая, как расплавленный металл. И где он? Спрятался небось в другом крыле и носа не высунет.

Я встала, рванула дверь.

Ги стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

Вот значит как. Сердце у него, видите ли. А у меня, значит, хворост в груди.

Нет уж. Не выйдет.

Я подлетела к нему и изо всей дури ткнула его в плечо. Он качнулся — всего на шаг. Но лицо.

Вот это было лицо.

Удивлённое: он как будто не понимал, как это вообще возможно — чтобы его, Ги, кто-то толкнул. Чтобы кто-то вообще посмел подойти так близко.

Зрелище ещё то, я вам скажу. Огромный человек, директор, который переводил без экзаменов и слал деньги через левые фонды, — и стоит в коридоре, по-детски хлопая глазами, как нашкодивший мальчишка.

— Что? — спросила я, не отступая. — Не ожидал? Думал, я уйду, да?

Он открыл рот. Закрыл.

— Ах, кто-то зашёл в твои священные личные границы, Ги? Переступил черту? И как тебе? Неприятно? А ты думал, только ты так можешь?

— Валерия, я…

— Что — ты? — перебила я. — Ты ушёл, пока я там ревела. В твоём кабинете, в твоём пиджаке. Ты же сам просил прийти. Сам. А теперь что?

Голос хриплый, злой. Такого я у себя ещё не слышала.

Он посмотрел на меня.

— Я не знал, что…

— Молчи! — заорала я. — Год молчал — молчи и дальше!

Голос сорвался, но я не останавливалась.

— Ты обращаешься со мной как с вещью, — меня уже просто уносило. — Перевёл — молчишь. Деньги дал — молчишь. А когда мне плохо — что? Уходишь. Потому что, конечно, не знаешь, что делать.

Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. В глазах — растерянность. И что-то ещё. Страх? Боль? Я не понимала. И молчал. Идиот.

— Что я для тебя? — я почти просипела это, слёзы уже не давали дышать. — Экспонат в твоём классе?

И тут прорвало. Эта предательская солёная жидкость текла сама, я ничего не могла сделать.

— Так нельзя, Ги, — меня уже выворачивало этими словами наизнанку. — Это чепуха какая-то. Неуважение. Я не знаю, что это. Но это больно. Очень больно. Ты не можешь просто… когда плохо… нельзя уходить.

Слёзы текли по носу, по подбородку, капали чёрными каплями на мой белый пуловер. Я вытерла лицо рукавом. Размазала тушь по щеке, наверное. Да плевать.

И надо же случиться, что именно в этот момент из-за угла вышли Хусейн и Элен. Они о чём-то говорили, смеялись — и замерли на полуслове.

Увидели меня. Всю в разводах туши. Красную, точно. Я всегда краснею пятнами, когда реву.

Элен снова навесила на лицо эту маску жалостливого экзаменатора и сказала:

— О, наша пианистка прибыла. Может, салфетку?

А Хусейн резко перестал улыбаться и сделал пару быстрых шагов ко мне.

— Валерия? — он посмотрел на меня, потом на Ги. И снова на меня. — Ты чего? Всё в порядке?

И тут Ги сделал то, чего я от него не ожидала никогда.

Он шагнул.

Огромный, тяжёлый, как скала. Он шагнул и встал передо мной. Закрыл меня собой целиком, от плеч до колен, как стена.

— Всё в порядке, — сказал он. Голос такой жёсткий, директорский. — Идите.

Элен смотрела поверх его плеча. Пыталась разглядеть меня, но он сдвинулся ещё раз, не давая ей обзора.

— Ги, ей нужна салфетка.

— Я сказал: идите.

Хусейн положил руку Элен на плечо. Потянул её назад.

— Пошли, — сказал он тихо. — Мы хотели кофе.

Они ушли, завернула за угол, а потом стихли и шаги.

Ги стоял передо мной спиной ко мне, огромный такой, неподвижный. Я смотрела на его спину, на эти плечи. Он дышал тяжело, рвано и не поворачивался.

— Повернись, — сказала я тихо.

Он повернулся.

Мы стояли друг напротив друга в пустом коридоре, а за окном кружил снег.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Они не должны были видеть тебя такой.

— Почему?

— Потому что это только моё.

Я чуть не подавилась собственной слюной.

— Что — твоё?

Он шагнул ближе. Один шаг. Теперь между нами было меньше метра.

— Твои слёзы, — сказал он тихо. — Вот эти чёрные полосы на лице. Твоя злость. Это всё из-за меня, а значит, моё. Я не заслужил — но это моё. И я никому не дам на это смотреть.

Я смотрела на него, на его лицо. На глаза, в которых было что-то, чего я не видела никогда.

Собственность. Такая дикая, первобытная, что у меня перехватило дыхание.

— Ты просто… сумасшедший, Ги, — выдохнула я.

— Знаю.

— Ты не имеешь права… так говорить.

— Знаю.

— Ты вообще ни на что не имеешь права.

— Знаю.

Он стоял и смотрел на меня и просто принимал всё, что я говорила. И вдруг я поняла, что злость ушла. Не то чтобы ушла — скорее стекла куда-то в пол, как ртуть. Сразу стало легче дышать.

Ги стоял рядом со мной. Огромный, неуклюжий, молчаливый — и не уходил, как в тот раз. Просто стоял и смотрел, а потом перевёл взгляд на часы на стене.

— Через семь минут звонок, — сказал он. — Пойдём.

— Куда?

— В кабинет. Здесь неудобно говорить.

Я посмотрела на него. Вот как, даже говорить захотел. Как интересно. Но нет.

— Я никуда не пойду.

— Пойдём. Пожалуйста, — повторил он. — В коридоре сейчас будет сто человек, которые тебя увидят и начнут задавать вопросы. Ты хочешь отвечать?

«Пожалуйста?» Серьёзно? Ги сказал это?

Я замешкалась на пару секунд, а Ги уже взял меня за локоть мягко и немного сжал. У него были горячие пальцы, слишком горячие, ощущалось даже через ткань.

На мгновение я замерла, пытаясь понять, но было не до того. Хотелось вырваться — первое желание. А второе — ткнуть его ещё раз. Но сил почему-то не было. И он это почувствовал — держал ровно настолько, чтобы я не упала.

Я дала себя увести.

В кабинете он закрыл дверь. Повернулся ко мне.

— Садись.

Я села. Тот же стул, на котором плакала полчаса назад.

— Не сюда. Это для посетителей. Садись на диван.

Я не шелохнулась.

А он подошёл к столу, взял пачку влажных салфеток и протянул мне. Молча.

Я взяла так же молча, достала карманное зеркало с логотипом «Love Dubai», посмотрелась.

Да уж.

Всё гораздо хуже, чем я думала.

Глаза потекли по полной. Тушь размазалась, но как-то странно — пара полос к уху справа, а слева просто чёрный глаз. Один, как космическая дыра. Красные пятна рандомно украшали опухшее лицо.

И что? И плевать.

Вытерла полосы. Ги молча протянул ещё пару салфеток. Взяла, оттёрла левый глаз, тоже молча. Ну, уже лучше, не как индеец.

Подняла голову и тут встретилась с его взглядом.

Он смотрел не отрываясь. Давно, наверное, — пока я вытирала лицо, пока рассматривала себя в зеркало.

Взгляд тяжёлый, странный, как у голодного, который не может насытиться.

Меня бросило в жар.

Я скинула его пиджак — прямо на стол, и он нелепо упал, свесившись рукавом. Ги не пошевелился, просто сказал:

— Отдохни здесь пока. Я повешу табличку.

— Что?

— Совещание, — сказал он. — Занято. Не важно. Оставайся, придёшь в себя.

Я смотрела на него.

Он встал, подошел к двери. Повесил табличку: «Réunion — Ne pas déranger». Повернулся ко мне.

— Кофе в термосе, вон там. — Он кивнул на столик в углу. — Закрою снаружи ключом, но ты можешь открыть изнутри. Если захочешь уйти раньше — просто прихлопни дверь.

Ги взял со стола папку с бумагами, потом открыл дверь.

— Я вернусь через час. Сейчас будет разговорный клуб. Диван твой, отдыхай.

Дверь закрылась, повернулся ключ. Тишина.

Я осталась одна в его кабинете. Выдохнула. Это же надо так всё.

Посмотрела вокруг. На столе лежала стопка эссе, термос этот. И кулер с водой в углу. Отлично, именно то, что мне и нужно.

Я подошла, налила немного воды в стакан, начала оттирать чёрные пятна на пуловере. Оттёрлись моментально — явно наврали, что он натуральный. Ладно, всё к лучшему.

Потом глянула на стол. Зефир лежал сиротливо, на нём — чек, а рядом белый конверт с эмблемой. Бумага плотная, дорогая, на вид как корочка паспорта.

Смотрела на него долго. Что, открыть? Или ну его, что там нового он ещё придумает. Новый чек на новую сумму?

Посмотрела в окно — там падала эта мягкая вата. Пара снежинок прилепилась к стеклу и замерла, как будто хотели подсмотреть, как тут всё идёт, в мире людей.

Я снова посмотрела на конверт. Он лежал себе спокойно, а меня прямо тянуло заглянуть.

— Да какая разница? — спросила я у пустого кабинета.

Открыла.

Пробежала глазами, буквы явно написаны от руки. Поздравление. И подтверждение. Написано каллиграфическим почерком на плотном листе с логотипом.

Сердце ухнуло куда-то в пропасть, и сразу закружилась голова. Вот это номер.

Я бешено перечитывала всё ещё раз. И ещё. Крутила этот конверт. Всё правильно, всё по-настоящему. Моё имя, подпись, даты.

Да что же он творит вообще?!

У меня всё похолодело внутри. Этот человек — который не умеет говорить, который уходит, когда мне плохо, — этот человек может всё. Может собрать, может подделать, оплатить. А мне дать только результат в виде конверта с эмблемой.

Что он ещё может?

Я выдохнула, посмотрела в окно, потом на подпись. Невероятно. Всё, чего я добивалась с самого приезда, — вот оно, в этом конверте.

Он что, знал? Откуда?

Я закрыла конверт, положила на место. Голова всё ещё кружилась. Наклонила её вниз, к коленям, как учила мама-доктор ещё в прошлой жизни. Посидела так, потом резко выдохнула.

— Ну всё, — сказала я ковру. — Приплыли.

И в этом странном положении страуса в песке до меня дошла простая мысль.

Я просто не могу уйти сейчас. Это невозможно. Иначе опять уеду и буду думать месяцами и без ответа. Нет уж. Нужно дождаться его и спросить.

Головокружение потихоньку прошло. Я выпрямилась.

В коридоре стало шумно — я даже не слышала звонка, а он явно был. Десятки голосов, топот ног, смех, крики — всё смешалось.

А здесь было тихо, пахло хвоей и чем-то древесным.

И почему-то резко захотелось спать, как будто набросили сверху тяжёлое одеяло. Я забралась с ногами на диван, подложила под голову кожаные подушки, укрылась его пиджаком — ещё тёплым, дорогим на ощупь — и просто отключилась.

А за окном всё так же медленно падал монреальский снег. Апрель обманывал: обещал весну, а сам стелил новую зиму. И никто не знал — до каких пор.