Двое суток без электричества окончились сегодня утром. Гора улетел в тот же день, как позвонила Варвара, а я все же решила пойти к Ги, но сначала сходила в русский магазин, выбрала этот зефир. Подгадала время, около трех дней, и пошла.

Как всегда в апреле, валил снег. Такси довезло прямо до школы, ему спасибо.

А в школе, на ресепшене, меня остановила девушка с бейджиком «Ирэн Дюбуа» — новая, я её раньше не видела. Я перевела её как Ира.

— Вы к кому?

— К месье Гийому Буша.

— Вы записаны? Директор не принимает без записи.

— Передайте, что это Валерия. Валерия Краснова. Думаю, он примет.

Вот как. Директор. Неплохо, прямо карьерный рост.

Ира посмотрела в компьютер, слегка нахмурилась. Потом выдала:

— Так вы та самая Валерия Краснова? — Она повернулась ко мне и чуть наклонила голову. — А мы вас знаем! Месье Буша ставил ваш ролик на YouTube всему педсовету. Проходите, аудитория 27. Прямо по лестнице, второй этаж, налево.

Я в изумлении вытаращилась на неё. Что за ерунда? Он выставлял наш со Славой дуэт из далекого Дубая здесь, в монреальской языковой школе? Чтобы что? Показать: «Гляньте-ка, в нашей школе учились пианисты»? И зачем это остальным учителям? Абсурд. И что эта Ира так рассыпалась вообще?

Как странно всё, опять всё странно.

Я поднималась по лестнице и думала, что аудитория 27 — это же наш бывший класс, прямо замыкаю круг.

Да, они сделали реновацию. Все двери в коридоре были светлые, из белёного дуба. Я дошла до нужной, дверь была приоткрыта. Всё как и раньше, да. Доносился его голос — и у меня отчего-то перехватило дыхание.

Нет. Сейчас нельзя. Надо успокоиться.

Начала разглядывать всё вокруг. Прямо напротив был его кабинет. Но табличка теперь иная. Бронзовая такая, минималистичная.

Guillaume Bouchard

Directeur pédagogique

De 14 h à 15 h 30

Merci de ne pas déranger

«Спасибо, что не беспокоили». В его стиле. Может, и правда подождать конца урока?

Посмотрела на подоконник, где в прошлый раз сидела час. Нет уж. Хватит. Я слишком устала для подоконников.

Сердце колотилось где-то в горле. Дурацкое это волнение. Что за ерунда? Тебя позвали попрощаться, Лера, вот и иди смело. Нечего тут трястись. Директор, но не твой.

Достала зефир — не смялся, и то хлеб.

Пошла прямо в класс. Приоткрыла дверь пошире и принялась ждать.

А урок продолжался своим чередом. Ги что-то объяснял про носовые звуки, про то, что язык нужно прижимать сильнее. Студентка в среднем ряду, на бывшем моём месте, грызла ручку. Какой-то парень смотрел в телефон под столом.

Потом он поднял голову.

Сначала как обычно, машинальный взгляд в сторону двери: кто там опоздал?

А потом узнал и замер на половине фразы.

В классе повисла тишина — физически ощутимая, как давление воздуха перед грозой. Ученики не понимали, что случилось, почему директор, который только что объяснял носовые звуки, вдруг замолчал на полуслове.

А он смотрел на меня, я на него. Кажется, сглотнула. И увидела, как у него тоже кадык дёрнулся вверх-вниз.

Прошло секунд пять или шесть.

Кто-то из учеников обернулся. Потом ещё один. Потом весь класс, как по цепочке, развернулся к двери. Я стояла в проёме с черным рюкзаком, с этим дурацким зефиром и чувствовала себя экспонатом на выставке.

А он всё стоял и молчал. Я видела, как под рубашкой тяжело поднялась и опустилась грудь. Он выдохнул — один короткий, рваный выдох, как будто до этого не дышал минуту. Где там провода, Гора говорил? Нет ничего, все как обычно.

И тут лицо собралось обратно. Он физически натянул на себя маску директора. Взгляд стал ровным.

Потом спокойно подошёл к двери. Встал рядом со мной — плечо к плечу. Я почувствовала какое-то бешеное электричество — не искрящее, а внутреннее. Сделала шаг назад. А он встал на то же место, где я была.

Не глядя на меня, повернулся к классу. Начал говорить — на английском, конечно, как всегда. А голос? Такой ровный, даже скучающий — таким он обычно объявлял тему урока.

— Одна из лучших учениц нашей школы, Валерия Краснова, пианистка. Сейчас работает в Дубае.

Класс заинтересованно загудел. Кто-то поднял телефон — сфотографировать.

«Боже, помилуй, что он несёт вообще? Какая лучшая ученица?» — промелькнуло во мне.

— Может, у вас есть пара вопросов к нашей гостье? — Ги продолжал абсолютно тем же скучающим тоном. — Об учёбе, о карьере, о жизни за границей. Можно на английском.

Девушка с ручкой тут же подняла руку. Парень с телефоном — тоже. Ги отступил на шаг, а я открыла рот, не понимая, что вообще происходит.

А вопросы были — конфетка. «Правда, что пианисты страхуют руки на миллион?» «Катались ли вы на верблюдах?» «Как стать пианистом?»

Пришлось отвечать на все.

А когда через пару минут я повернулась — его уже не было.

Просто тихо вышел, пока класс шумел.

Прозвенел звонок.

Народ начал быстро собираться — видимо, как и раньше, все торопились на автобус 110, который уходил через семь минут после окончания урока. Ещё пара минут — и класс опустел.

Я стояла одна у доски и смотрела на пустые стулья. Что вообще происходит? Где Ги? Ушёл и придёт? Мне его здесь ждать или идти к нему в кабинет?

Ну как всегда — сделал что-то, а сам в тень.

Меня накрыло злостью. Хорошей такой, отрезвляющей. Эта фигня должна закончиться. И я её закончу прямо сейчас.

Я пошла к его кабинету. Плевать на открытую дверь аудитории — разберётся сам, директор же.

Конечно, он уже сидел за столом и как ни в чём не бывало, перебирал какие-то бумаги. Посмотрел на меня — спокойно и даже как-то странно приветливо. Как будто не было этого чека и остального.

— Привет, Валерия. Спасибо, что пришла в класс. Им было интересно. Ты одна из немногих, кто достиг успехов после школы.

Я в упор посмотрела на него.

— Ги. Что происходит?

— Ничего. Был урок, ты пришла. Я подумал — пусть посмотрят.

Он говорил ровно. Непробиваемо. Ни одного лишнего слова, просто идеальный педагог на своём месте.

Я выдохнула.

Хорошо. Не хочет говорить — не надо.

Сделала шаг к столу, положила коробку с зефиром, потом достала конверт с чеком и положила сверху.

— Муж передал, что ты просил меня прийти попрощаться. Я пришла. Вот зефир. Ты же хотел попробовать, он из Беларуси. И вот твой конверт с чеком. Спасибо за всё.

Он посмотрел на зефир. На секунду задержал взгляд. Потом на конверт. Потом на меня и ничего не сказал.

Молчит. Снова.

Я уже еле сдерживалась. Это же надо — а? Перевернул тут всё с ног на голову, а сейчас сидит и корчит из себя канадца с этой тупой маской вежливого инспектора. Она что, приросла к нему навечно?

Я опустила голову, посмотрела в пол, потом снова на него.

А внутри всё кипело. Хотелось прямо сейчас взять этот зефир с чеком и впечатать всё в это сверхвежливое лицо.

Нет, Лера, нет, успокойся. Надо объяснить ему про семью. Сейчас объяснить, спокойно, вежливо. Может, он всё в облаках витает, что мы будем вместе? И молчит?

Я шумно выдохнула.

— Это было очень щедро, — слова выдавливались медленно, я дико сдерживалась, чтобы не подойти и не пнуть его. — Но у меня семья, дети. Всё это время мы справлялись сами, справимся дальше. А деньги лучше отдать бобрам, ты был прав. Они не могут сами зарабатывать в Дубае, они не пианисты.

Никакой реакции.

Всё.

Конец представления.

Надо же, бывает такое в жизни, а? Столько всего было, столько переживаний, мыслей — а конец просто пшик. Он даже ответить не хочет. Просто ждёт, когда я уйду.

Я развернулась к двери и уже там ответила:

— Мне пора идти, не хочу задерживать.

Здесь он задвигался.

Открыл ящик стола и достал другой конверт — белый, плотный, с какой-то эмблемой, по виду официальный. Положил на стол рядом с деньгами.

— Уже уходишь. Тогда возьми хотя бы это.

Я посмотрела на него.

— Что там?

— Просто открой. Я хотел отдать тебе лично.

Меня внезапно охватило бешенство. Да что он себе позволяет вообще? Приказы эти. «Открой». Эта канадская сволочь мучила меня больше года. Игнор на моё письмо «я не вещь» — и что сейчас? Снова суёт мне какую-то драгоценную дрянь и думает, что я всё стерплю?

Я глянула на него и, кажется, прожгла дыру у него на лбу.

— Ги, что там? Очередные деньги? Поездка в Монако? Билет на Шостаковича?

— Посмотри.

— Я ничего не буду смотреть.

Он молчал. Но меня уже несло. Слишком много накопилось, слишком унизительно он играл.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — мой голос был похож на холодное шипение. — Я думала, ты болеешь. А ты что? «Возьми это». Зачем мне оно? Что тебе от меня нужно?!

Ги сидел неподвижно. Только пальцы — сжал и разжал. Один раз.

— Я не бобёр, Ги, и не вещь. Со мной нужно говорить, понимаешь? С людьми нужно разговаривать.

Пауза.

— Ты не вещь, — сказал он медленно и тихо. — Никогда не была.

— Тогда зачем? Зачем это всё?

Он открыл рот. И ничего не сказал.

Вот тут-то меня и накрыло. Дыхание перехватило, воздух стал густым, просто не могла вдохнуть. Я стояла и понимала, что сейчас просто рухну.

Ги как-то моментально оказался рядом — даже не поняла как. То сидел за столом- и вот уже, его пиджак на моих плечах. Он накрыл меня им как одеялом.

И стал рядом.

А меня уже трясло по полной, плечи, тело. Я пыталась обнять себя, растереть руками. Но ничего не помогало. Дрожь шла откуда-то изнутри, холодная, липкая, как после коклюша, только хуже.

— Валерия? — голос Ги донёсся откуда-то издалека. — Тебе плохо?

Я попыталась сказать, что нормально, но из горла вырвался только какой-то жалкий звук.

Ги шагнул ко мне еще ближе, схватил за плечи и посмотрел в лицо.

— Ты замёрзла, ты вся ледяная.

— Всё хорошо… — выдавила я.

— Сядь сюда, — он кивнул на стул. — Не двигайся, я принесу воды.

Он усадил меня на стул, а сам отошёл к маленькому холодильнику в углу доставать воду. Открыл, протянул мне.

— Пей, маленькими глотками.

Я пила. Руки всё ещё тряслись, но уже слабее.

Он подошёл к окну. Смотрел на снег. И молчал. Молчание было физически давящим.

«Ну что же ты молчишь? Зачем это всё, если молчать? Как можно так мучить?»

Я позвала его:

— Ги…

Он даже не обернулся. Стоял как глыба.

Вот оно что.

Значит, уже не в первый раз.

Я должна была уйти. Молча встать, повесить его пиджак на стул и уйти. Как и все до меня. Как Катерина.

Где-то в груди стало очень больно, как иголкой кололи в одно место — унижение.

Какая же я идиотка. Сама ведь пришла сюда, сама решила принести этот зефир. Всё сама. А он знал и планировал этот спектакль унижения. Молча, по-канадски.

Но за что?

Я больше не могла сдерживаться. Слишком много всего было. Эти деньги. Холод. Это молчание. Тело отреагировало раньше.

Просто разревелась в голос. В его грёбаном пиджаке, в его кабинете. Вся тряслась, всхлипывала странно, с какими-то свистами. Слёзы текли ручьём, и я уже не могла остановиться.

И сквозь слёзы посмотрела на него. Ги стоял у окна и смотрел в пол — ноль жестов. Он даже не пытается утешить.

Потом поднял голову.

С лица соскочила эта маска инспектора, видно было, что он растерялся. И просто смотрел — такой чужой, всё ещё огромный и беспомощный. Он ничего не делал, только желваки на челюсти ходили ходуном.

Потом сделал шаг назад, к двери, взялся за ручку. Его пальцы дрожали, это было заметно, но он резко дёрнул ручку на себя и вышел.

Дверь закрылась с тихим щелчком.