Дома не горел свет. Вообще нигде — ни в окнах гостиной, ни над крыльцом, где Гора обычно оставлял фонарь, если я возвращалась поздно.

— Странно, — сказал Гора и нахмурился. — Я оставлял свет.

Он толкнул входную дверь — она оказалась незаперта. Мы переглянулись. У меня внутри всё сжалось.

— Чего это они дверь не закрыли? — пробормотал Гора и шагнул внутрь первым. — Эй! Народ!

Тишина. А потом грохот шагов по лестнице, и из темноты коридора вылетели две тени.

София врезалась в меня первой, вцепилась обеими руками в мою куртку и буквально повисла. Марк обнял сбоку, молча, но так крепко, что я охнула. Ваня, уже успевший зайти следом с моим чемоданом, стоял и улыбался, как будто это он всё устроил.

— Мам, у нас авария! — выпалила София, не отпуская моей куртки. — Но ты не волнуйся!

— Электричества нет, — добавил Марк. — Уже час.

Я расстегнула сапоги, стащила мокрую куртку. В доме было холодно, но не промозгло — видимо, тепло ещё держалось.

София тут же схватила меня за руку и потянула в сторону гостиной:

— У меня радио работает на батарейках, мам, сказали — ледяной дождь, провода оборваны, электричества нет вообще. По шести районам, почти весь остров, мам!

Гора выслушал её, потом оглядел нас — меня, вымотанную, детей, возбуждённых и растерянных. Потом сказал спокойно, тем самым голосом, которым решают вопросы:

— Так. Делаем вот что. Дети со мной едут в Tim Hortons, берём чай в термосах, пончики и пиццу-претцель. Мама остаётся здесь и зажигает камин.

— Я без мамы никуда! — тут же вскинулась София.

— Поехали вместе, чего уж тут, — сказала я.

И мы поехали.

В машине Ваня вёл подозрительно идеально. Ни одной ямки, ни одного резкого движения. Поворотники включал загодя, перестраивался плавно, в зеркала поглядывал чаще, чем по инструкции положено. Я сидела и думала: где мой сын и что с ним случилось вообще?

София сидела рядом со мной и безостановочно рассказывала про школу. По-русски.

— Мам, нам задавали писать эссе про экологию, я написала, что пчёлы делают опыление, опыление делает нам пищу и всё остальное, и без них мы погибнем. — Марк открыл рот, но София не дала ему вставить: — И учительница сказала, что это очень глубокомысленная мысль!

— Мысль не бывает глубокомысленной, — не выдержал Марк. — Глубокая мысль. И пчёлы не могут «делать опыление», они просто опыляют.

— Мам! — взвилась София. — Скажи ему! Он меня всё время исправляет, я уже не могу говорить по-русски вообще!

— Ты сама просила исправлять, — заметил Марк.

— Я просила иногда! А не каждый раз!

— Ладно, — сказала я. — Ты молодец, что рассказываешь нам это всё, Соф. А ты, Марк, давай через раз, как договаривались.

София показала брату кулак, Марк закатил глаза. А потом, воспользовавшись тем, что сестра замолчала, заговорил сам:

— Мам, меня выбрали капитаном школьной команды по футболу.

— Ого! — я развернулась к нему. — Вот это да! Когда?

— В прошлый вторник. Тренер сказал, что я хорошо держу команду в тонусе. И ещё — мы едем на турнир в Квебек через неделю.

Я сидела и думала, что через неделю я снова улечу в Дубай. Зачем вообще прилетела?

В Tim Hortons горел свет. Видимо, этой части острова повезло больше.

Мы с Горой сели за столик у окна. Он заказал две пиццы-претцель, чай. Дети ушли к кассе делать заказ и, как всегда, шумели.

Я сидела на диванчике и чувствовала, как меня накрывает. Глаза слипались. Тепло, горячий чай, голоса детей где-то вдалеке. Я откинулась на спинку дивана.

— Устала? Ложись ко мне, — сказал Гора.

Я хотела ответить, но не успела. Он снял свою куртку, накрыл меня, придвинул к себе, обнял. Я уткнулась лицом куда-то в его свитер. Пахло ванилью и морозом.

— Поспи, — сказал он тихо. — Дети сами разберутся.

И я, кажется, действительно задремала.

Сквозь сон слышала, как София громко требует: «Бери матчу, мне нужно три матчи!» — а Марк говорит: «Не матчу, а матча, родительный падеж. Ты что, канадка? И зачем тебе три?»

И Ваня: «Не поправляй, тебе же сказали. И я возьму три, папа всё равно всё оплатит».

Потом снова Марк: «Закажи мне ещё пиццу-претцель с пепперони, она вкуснее. И пути́н возьми пять. Мама не любит эту картошку с сыром, там соус, я могу за неё съесть».

И здесь я куда-то провалилась. Просто вырубило.

Проснулась, когда наши уже всё доедали. Ваня и София упаковывали коробки с едой и переливали чай из стаканчиков в термосы. На меня пролилось немного горячей жидкости. Я открыла глаза — везде провода, семья заряжает гаджеты, мудро, что сказать. София подлетела, обняла мою руку:

— Мама, это я, прости, тебе не больно?

Мне было не больно, просто вся эта вакханалия после четырнадцатичасового полёта казалась сейчас нереальностью.

Ребята начали таскать в машину коробки с пиццей, упаковки с пути́н, а София убирала провода и снова что-то серьёзно начала рассказывать про одноклассницу, которая хотела стать мальчиком, но потом передумала.

Я автоматически сказала, что правильно сделала, иначе бы испортила себе кожу. София тут же отреагировала на «кожу» и спросила почему. Пришедший Марк вручил ей четыре последних стакана с горячим чаем, термос с кипятком под мышку, со словами «не грузи маму, она устала», забрал её с собой.

А мне хотелось есть и спать одновременно. Я отключила гаджеты, свернула шнуры, сложила всё в огромный пакет. Потом наскоро схватила последний кусок и пошла догонять своих.

Домой мы приехали быстро. Дети почему-то решили делать костёр на заднем дворе — жарить маршмеллоу, чтобы запомнить мамин приезд.

Да уж, этот раз я запомню.

Ничего не сказав детям, я потащилась на задний двор с одной мыслью: когда это всё закончится.

А потом Гора с Ваней разожгли костёр в пите — настоящий, с искрами до неба. Дым пах детством, снегом и почему-то хвоей. Дети трещали, переругиваясь, кто больше съел пиццы и кто пойдёт за дровами. Я посмотрела на них, на огонь, на Гору — и вдруг перестала злиться. Ну их, эти провода.

Мы сидели вокруг огня, закутанные в пледы, с зонтами, и смотрели, как падает ледяной дождь. Капли замерзали прямо на лету, покрывая всё коркой льда. Ветки блестели, как стеклянные.

Красиво, да, аутентично даже, куда уж там Дубаю. Провода на столбах провисли — кое-где оборваны.

Я держала кружку с обжигающим чаем, а Марк всунул мне в руки шпажку с маршмеллоу. Он сгорел с одного бока, но я всё равно съела.

Вот он, мой Монреаль. Встретил ледяным дождём, новостями о больном сердце, отключённым электричеством — и семьёй, которая жарит маршмеллоу во дворе, как будто так и надо.

…Спать легли все вместе, в гостиной на первом этаже — там было теплее всего.

Ваня нашёл где-то палатку на шесть человек, явно осталась с нашего прошлого похода на горное озеро. Притащили туда внутрь матрасы, одеяла, спальные мешки. София легла в моих ногах, рядом Ваня, а Марк устроился около входа. Гора лёг со мной, натянул одеяло до подбородка. Потом Марк застегнул замок. Я лежала в куртке и шапке, смотрела на фиолетовый верх палатки. В доме было тихо, только сонное дыхание детей.

Думала о Монреале. Нет, хватит уже. Красивый, да. Культурная столица, музеи, природа. Но этот ледяной дождь, эти вечные оранжевые конусы на дорогах, эти провода… Пол-острова без света, и никто не чешется. Ладно мы, иммигранты, привыкшие. А пожилые? А рыбки в аквариумах, которым нужно электричество? Почему-то рыбок было жальче всего.

И ещё Ги. В суете забыла о нём напрочь, а теперь — вот оно, выплыло. Таблетки эти. «Сходи, если хочешь».

Схожу, чего уж там, сердце не шутки. Закончится этот ледяной апокалипсис — и пойду. Попрошу Гору купить тот несчастный зефир, раз прямо жить без него не может.

С этой мыслью снова начала проваливаться.

И в эту секунду зазвонил телефон.

Гора уже спал. Телефон вибрировал на полу — долго, настырно. Я тронула его за плечо.

— Гор, проснись, телефон звонит.

Он сел, не понимая спросонья, где он, нашарил телефон.

И в трубке — громкий, недовольный голос. Ясно, Варвара, Горина сестра, самое время. Я слышала каждое слово, хоть и не хотела.

«…Скорая, соседка вызвала, я сижу в реанимации, а ты как всегда в своей Канаде! Уже сто раз говорила тебе — жён много, а мать одна! Что, сейчас тоже скажешь, что детей не на кого оставить?»

Гора молчал. Потом сказал тихо: «Я понял. Я приеду. Держи меня в курсе». И положил трубку.

В темноте я видела только его силуэт — прямой, застывший.

— Варвара звонила, говорит, маму забрали, — сказал он. — Сердце. Сейчас в реанимации.

Дети не проснулись. София посапывала в моих ногах.

— Езжай, — сказала я. — Ничего не поделаешь.

Он повернулся ко мне.

— А ты? Как ты тут, справишься?

— Конечно, Гор, не волнуйся. Я всегда справлялась.

У меня снова наползли слёзы. «Нет, Лера, нет. Потом».

Он посмотрел на меня, обнял.

— Не надо, Лер. Я успею. Ваня будет за старшего. Пойду смотреть билеты. Ты спи, я всё сделаю.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Сон пропал, была какая-то чудовищная тяжесть от всего.

Где-то за окнами падал ледяной дождь, покрывая город коркой, как стеклянным саваном. Моя мама умерла двадцать лет назад — инфаркт, потом онкология, и меня не было рядом. А теперь мама Горы — в реанимации. И Ги — с проводами на груди. При чём тут Ги вообще?

Я закрыла глаза. И сказала в темноту — сама не зная кому:

— Что-то слишком много сломанных сердец вокруг.

Гора ничего не ответил. Нащупал своей ногой мою и засунул между своих ног.

А ледяной дождь всё стучал по окнам, как будто кто-то просился внутрь — и не мог зайти.