Георгий встретил меня в монреальском аэропорту имени Пьера Трюдо. Сразу сунул огромный букет белых гвоздик.

— Ого, — сказала я. — Это мне? Или ты кого-то ещё встречаешь?

— День нашей встречи, — пояснил он с таким лицом, что сразу стало ясно: врёт и не краснеет.

Я хотела уточнить, что мы вообще-то встретились в ноябре, в День студента, потом глянула на Горкино лицо и решила подыграть. Взяла букет и ткнулась туда носом. Пахло чем-то зеленым, какой-то травой и свежим — то ли снегом, то ли самим апрелем. Какая разница — красота, что ещё нужно?

— Младшие дома остались, не влезем все в машину с багажом, — сказал Гора, обнимая меня одной рукой, а другой забирая мою аэропортовскую телегу с тремя чемоданами. — Приготовили тебе сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Увидишь.

Мне было не до сюрпризов. Один чемодан не долетел — наверное, не догрузили в Париже. Пришлось писать заявление в розыск: описывать внешний вид, содержимое, примерную стоимость. Вспоминать, что именно я туда положила. Кажется, все мои ноты и новые туфли. Или старые, не помню.

Потом таможенная овчарка унюхала в рюкзаке мой бутерброд с домашней котлетой. Сделала стойку. Мне её прямо жалко стало, захотелось достать этот фигов бутерброд и скормить его ей.

Таможенник с улыбкой подошёл, поздоровался, спросил, как день. Классный вопрос, да? От таможенника, чья собака только что села у твоего рюкзака.

Я сказала, что всё хорошо, а внизу лежит бутерброд с мясом, может, она голодная. Он кивнул, наклонился, приклеил какую-то зелёную бирку, сказал «не волнуйтесь» и пожелал хорошего дня.

А что? Всё вежливо, идеально.

Только уже на выходе со своими тремя чемоданами из-за этой зелёной пакости меня провели по другому коридору, где я ждала ещё почти сорок минут, пока две женщины в перчатках потрошили мой злополучный рюкзак.

Вывалили всё и отовсюду.

Нашли даже прошлогодний билет на хоккей в подкладке — «Монреаль Канадиенс» против «Торонто Мэйпл Ливз». Гора тогда удачно выиграл в лотерею 2 билета на домашний матч НХЛ, так мы там орали до хрипоты «Канадиенс, гоу», пока наши феерично продули 3:7 после выигрыша 3:0 к концу второго периода.

Женщины сурово улыбнулись и спросили, почему, по моему мнению, собака села рядом.

Почему? Кормите лучше ваших собак, вот почему. Я показала свой бутерброд, мы посмеялись, они покивали головами, потом тоже пожелали хорошего дня — и наконец-то я ушла.

..Ванюша ждал нас около машины, подлетел ко мне, присел — и эх! Подхватил на руки как ребёнка. Ничего себе, сынуля возмужал. Ваня был страшно довольный и тут же похвастался, что занимается по какой-то японской системе наращивания мышечной массы.

— Мам, ты какая-то лёгкая стала, похудела, что ли?

Не дожидаясь ответа, просто засунул меня на заднее сиденье, гвоздики положил рядом, прямо как к памятнику уставшей женщине, ага.

В машине пахло той же ванилью, что и раньше, — знакомый освежитель, который мы покупали оптом в «Костко». А Гора, разобравшись с моими чемоданами, сел рядом и захлопнул дверцу.

Я опешила. В смысле? А машину-то кто поведёт? Гора сказал, что Ваня постарался и к приезду разлюбезнейшей мамули всё же сдал на права.

А Ваня вцепился в руль так, словно это был штурвал падающего самолёта. Пальцы белые, лицо тоже, глаза в зеркало заднего вида не смотрят вообще — всё туда, вперёд, на дорогу.

— Ученические права, — сообщил Гора. — Днём можно со мной, ночью пока нет.

Он повернулся к сыну.

— Ванюша, проверь боковые стёкла, и поехали.

Ваня кивнул, выдохнул, как перед прыжком в воду, и машина тронулась. Плавно, даже слишком плавно — по парковке мы ползли со скоростью похоронной процессии. Я хотела сказать, что можно чуть быстрее и надо смотреть по бокам хоть иногда. Но вовремя вспомнила, что я мать, и промолчала.

А зря.

Потому что на первом же выезде Ваня решил, что зеркала — это декорация, и начал с ходу перестраиваться в левый ряд. Прямо в бок чёрному «Форду». Тот загудел так, что у меня душа ушла в пятки и обратно. Ваня вздрогнул, крутанул руль обратно, и нас мотнуло — я чуть не улетела лицом в букет гвоздик.

— Ваня! — сказала я голосом, которым обычно говорю «вы что, с ума сошли» шестому классу.

— Я видел его! — возмутился Ваня. — Он сам виноват. Он должен был уступить.

— У него главная, сынок, — тихо заметил Гора.

— Вот именно! И что? У него препятствие справа. Он должен был уступить.

— Почему? — спросили мы с Горой хором.

— Ну… Он же в Канаде. У меня знак ученический висит, могу что-то путать. Здесь все уступают.

Я закрыла глаза, выдохнула. Гора хмыкнул, но промолчал.

Учиться на инженера — это одно, а учить водить сына — совсем другая наука. Особенно когда твоя жена сидит рядом и мысленно прощается с жизнью.

— Ладно, — сказал Гора. — Зеркала, Ванюша, боковые и заднее, внимательно. Поехали, у нас стрелка зелёная.

Ваня кивнул, ещё крепче вцепился в руль, резко нажал на газ. Пару гвоздик упало на пол, но основной букет удержался. И то хорошо. Я наклонилась, подняла обе. Живы здоровы, даже не помялись.

Гора положил мою голову себе на плечо.

— Устала?

— Есть немного.

Он начал рассказывать про детей, потом новости про нашего бывшего мэра, которая выписала себе почти сто пятьдесят тысяч долларов как пособие по безработице, — да уж, мне бы такое пособие.

Красочно расписал своего мексиканца-футболиста, его жену, которую уволили с работы и не продляют рабочую визу, а у них четверо детей.

Я слушала вполуха. В голове крутилось совсем другое.

Сразу после посадки самолёта Гора позвонил спросить, как я, и сказал, что вчера ходил к Ги.

У меня были эти пакеты с барахлом, рюкзак, ноутбук и никакой концентрации. Впереди маячил паспортный контроль, поэтому я сказала, что «точно не здесь» и «расскажешь всё в машине.»

А сейчас он говорит о чём угодно, но не об этом.

Я не выдержала.

— Гора, расскажи про чек. Ты был у него вчера? И как?

Он замолчал. Пауза — секунда, вторая.

— Был, да. Давай завтра, ты устала.

— Нам ещё полчаса ехать, давай сейчас.

Он смотрел в окно. Там летел мокрый снег — не апрельский, а какой-то прямо февральский, тяжёлый. Я начала тереть ногу об ногу. Дубайские сапоги промокли ещё на парковке.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Он странный.

— Я говорила.

— Ты говорила, что он огромный, а он нет. Высокий такой, и всё на нём висит.

— Похудел?

— Похоже.

Я вспомнила Ги, когда приехали пожарные: он стоял на крыльце школы, крупный, большой, и казалось, занимает собой всё пространство. А теперь вон, висит всё.

— Там турникеты стоят, — продолжал Гора буднично. — Женщина на ресепшене спросила, к кому. Я сказал: «К Гийому Буша. Георгий по поводу чека, он меня ждёт». Думал, откажет.

— А он?

— Сказал: «Пропускайте, я давно его жду».

Я закрыла глаза. Сердце почему-то стучало где-то в животе. А Гора продолжал.

— Пришёл на второй этаж, положил чек на стол, — Голос такой, размеренный, как будто инструкцию диктовал. — Сказал: «У нас есть деньги, мы оба работаем. У Валерии семья, дети, она счастлива. Мы не возьмём, заберите.».

— А он что? Не взял.

— Нет. Сказал: «Садитесь, Георгий, мы поговорим».

— И ты сел.

— Сел. — Он помолчал. — Он спросил, где работаю, как дети. Я ему: «Это не важно, вы их не знаете». А он: «Валерия рассказывала на уроках про дочь и сына, как вы ездите в „Костко“ по средам, когда у вас нет командировок. Я знаю, какой йогурт вы покупаете».

У меня внутри всё сжалось.

— Я не помню, говорила ли что-то про йогурт, Гора.

— А он помнит.

— И какой?

— Сказал: «ревень и гранат».

Я отвернулась, смотрела в окно. Конечно. Тот урок с Жереми — йогурт выбрала, потому что вспомнила, как по-французски будет «гранат».

За окном проплыл торговый центр — жёлтые огни, мокрый асфальт, люди с зонтами. Монреаль. Проклятый город. Сплошные сложности здесь.

— И что дальше? — спросила я.

— Сказал, что у него сердце. Врачи не знают, сколько осталось.

Машина внезапно подскочила, дёрнулась вперёд, и я чуть не впечаталась лицом в спинку Ваниного кресла. Не впечаталась, ремень удержал, спасибо ему.

— Ваня! — сказали мы с Горой хором.

— Ямка, — буркнул Ваня. Голос у него был обиженный, как будто это мы во всём виноваты. — Откуда я знал, что она там.

— Ты за рулём, — сказал Гора спокойно. — Ты должен знать.

— Пап, ну ты чего? Я же ещё учусь.

Гора вздохнул, потом глянул на меня, обнял, притянул к себе.

— Маму не пугай, вон уже белая сидит.

А у меня в голове возникла какая-то муть. Одной рукой я вцепилась в сиденье, другая удерживала букет гвоздик, который явно не переживёт эту поездку.

Сколько осталось чего? Лет? Месяцев? Сердце колотилось уже где-то в горле. Я стала тереть сапоги один об один. Снег таял, вода капала с подошвы, оставляя грязные лужицы на коврике.

— Может, придумал, чтобы разжалобить? — спросила я, не узнавая собственного голоса.

Гора внимательно смотрел на дорогу.

— Не знаю. Я с людьми работаю лет двадцать уже. — Он повернулся ко мне. — Этот Ги не врал. Ну или врал очень хорошо.

Я тут же хотела сказать, что он ещё тот артист, что его хлебом не корми, дай сыграть роль, — но Гора меня опередил.

— Там лекарства на столе, Лер, штуки три разных. Я видел одно у бывшего начальника, тоже сердце. И провода у него были поверх рубашки. Я ещё спросил, что это такое, а он отвернулся и сказал — монитор, на месяц поставили. Такое не придумаешь.

— А ты?

— Что я?

— Ты что сказал?

— Сказал, что подумаю.

— Про что — подумаешь?

Гора посмотрел на меня спокойно.

— Про тебя. Он просил, чтобы ты пришла к нему, если захочешь, — повидаться, попрощаться. Сказал, что хотел попробовать наш знаменитый белорусский зефир, что завидует коллеге, ему повезло больше.

Я отвернулась к окну. Надо же, так соскучился по белорусскому зефиру, что перечислил эти грёбаные десять тысяч. Бывает же.

А в глазах отчего-то защипало. «Не плакать, Лера, не сейчас, нельзя».

Начала считать, сколько красных машин только что проехало. Оказалось — две. Монреаль не любит красного, это не Калгари.

А снег всё летел — белый, липкий. Покрывал всё вокруг этой пеленой, как саваном.

Потом повернулась.

— А деньги?

— Говорит, если не возьмём, пойдут на бобров.

— На кого?

— На бобров. Или енотов. На благотворительность, короче.

Я фыркнула. Бобры, а? Человек, у которого, возможно, отказывает сердце, хочет отдать деньги канадским бобрам или енотам. Это было так нелепо, что у меня снова защипало в глазах и на этот раз, кажется, что-то потекло. Я быстро отвернулась и вытерла всё. Нечего тут реветь, никто не умер.

— И что теперь? — спросила я. — Что, мне идти?

— Сходи, если хочешь. Я могу тебя отвезти, подожду на гостевой парковке. Минут пятнадцать хватит?

Я не ответила. Уткнулась в его плечо, в знакомый запах. Гора молча прижал меня к себе еще плотнее.

Честно — я не знала. В Дубае легко было злиться, убеждать себя, что Ги охотник, что десять тысяч — попытка купить внимание.

А тут — таблетки, провода эти, Гору ждал, зачем? Знал, что муж придёт и подготовился? Нацепил весь этот маскарад и выдал красивую легенду, чтобы запудрить мозги? И что в конце? Сказать «пока» и поесть зефир на прощание. Неужели из-за этого он всё затевал?

Как же всё странно. Разве мужчина-канадец, прагматик до мозга костей, в пятьдесят лет станет делать такое просто так? Да, в Канаде все помешаны на волонтёрстве, помощи животным, беженцам, но чтобы так?

Кажется, за семь лет я так и не поняла эту страну. И её жителей тоже.

Почему-то вспомнила Элен. «Ги не смог приехать».

Значит, всё же не врал.

А потом почему-то всплыл ее взгляд на мою спину. «Вы талантливая… на нужных мужчин».

Еще бы.

Один мужчина ведёт машину, второй сидит рядом и предлагает отвезти меня к третьему — на прощание, на пятнадцать минут. Абсурд полный.

— Лера, — Гора тронул моё плечо. — Ты как?

— Нормально. Сапоги мокрые.

Он взял мою руку и сжал. Молча. Потом поднёс к губам, пробормотал «холодная», потом взял другую и засунул обе к себе под свитер. Я выдохнула — не знаю почему — и не отняла.

Ваня включил поворотник.

— Приехали.

Дома почему-то был без света, может, дети ушли гулять? Я открыла дверь сама, вылезла наружу. Гвоздики оставила на сиденье — София заберёт, она любит белые цветы.

А я, кажется, уже нет.

Совсем.