Через пару дней после того злосчастного чека Слава ворвался в учительскую, потрясая телефоном.

— Ты уже видела рассылку?

И, видя моё недоуменное лицо, продолжил:

— Лер, школа организовывает конференцию через неделю. Франкофоны из Канады приезжают.

Я даже кофе не допила.

— Кто приезжает? Куда?

— Я же сказал, франкофоны, сюда, и нас попросили выступить на музыкальной паузе. Кто сыграет — плюс двадцать баллов на счёт. — Он многозначительно поднял палец. — Тебе же не хватает до Бурдж-эль-Араба?

— Слава, мне сейчас не до баллов.

— А до чего тебе до? — Он сел напротив. — До Капустина? Мы же его каждый день разбирали. Что, зря мучались?

Я замялась. Капустин, конечно, был хорош. Сложный, джазовый, с этими дурацкими полиритмами, от которых пальцы сворачивались в узлы. Мы со Славой его почти добили, ну почти.

— Я не хочу, — сказала я.

— Чего? Играть? Или Капустина?

— Ничего не хочу, играть не хочу и вообще.

Слава откинулся на стуле, заложил руки за голову.

— А чего такое?

Я вздохнула.

— Это конференция франкофонов, Слава и явно же будет кто-то из Монреаля, не пошлют же они рядового.

Он рассмеялся так громко, прямо на всю учительскую.

— Лера, да у тебя паранойя, серьезно. Ты ещё скажи, что из всей Канады именно этот француз лично приедет, сядет в первый ряд и будет смотреть на то, как ты играешь.

— Не приедет, — буркнула я. — Или приедет, не знаю.

— Тем более! — Слава выпятил руку как товарищ Ленин на бронепоезде, потом так же внезапно убрал. — Давай сыграем. Отыграем всё на сцене, а потом на конкурс рванём, тебе что, диплом лауреата лишний?

— Слава… А если он реально приедет?

— А если он реально приедет — хотя я сильно сомневаюсь, — скажешь ему, что я твой муз.

— Какой муз? — я чуть не поперхнулась кофе. — Такого не бывает.

— Бывает, бывает. — Слава смотрел серьёзно. — И вообще, всем мужчинам-музам сейчас обидно. Почему муза — это обязательно женщина? Может, мы тоже хотим?

Я закатила глаза.

— Тогда уж муж, Слава. Чего мелочиться?

— Вот, точно. — Он кивнул. — Муж лучше.

— Слава, ты опять начинаешь? Ещё марш Мендельсона посвисти.

— И посвищу, а что? — Он развёл руками. — Лучше Вагнера тогда, мы же в Дубае, и вообще. Играем вместе, работаем вместе, а этот француз здесь вообще не в тему. Вот увидит нас вдвоём и свалит.

— Не свалит, Слава. — Я поставила чашку. — Ты вообще не знаешь, что он сделал.

Он наклонился ближе.

— Сделал? Что? Наконец-то ответил на твоё письмо?

— Нет, хуже.

— И?

Я выдохнула. Слава свой, он не осудит, точно, во всяком случае, не выдаст это тупое «я же говорил».

— Он перевёл мне деньги, очень много денег.

— Сколько?

— Десять тысяч. Долларов, не дирхамов.

— Чего? Десять кусков? — Слава присвистнул. — Ни фига себе.

Он задумался, почесал затылок.

— Лер, или он тебя очень боится, или ненормальный. Третье, кстати, самое вероятное.

— Какое третье?

— Такое, про зайца.

— Спасибо, утешил.

— А что ты хотела? — он развёл руками. — Надо же, как везёт женщинам. Мне бы кто такую сумму перевёл, я бы давно работал в другом месте. Или не работал вообще, хотя бы месяц.

Он повернулся ко мне.

— И ты что, возьмёшь?

— Не знаю, я его сейчас боюсь, а он ко мне подойдёт, и что?

— Слушай, забей. — Слава встал, прошёлся по учительской, остановился у окна. — Серьёзно. Мы же с тобой играем, ты не одна, пусть приходит, мы с ним нормально поговорим. Не бзди компотом.

— Что?! — Я даже забыла про деньги.

— Не волнуйся, говорю. Всё будет нормально. — Он улыбнулся своей обычной улыбкой.

— Слава, ты невозможный.

— Я возможный. — Он взял со стола телефон. — Неделя есть. Завтра подгоним темпы, отыграем в зале, а там — на сцену. С французом или без — ты же пианистка.

Я посмотрела на него, на эту бордовую майку с надписью «Hugo Boss» и на его уверенность.

Решила — будь что будет. Заработаю эти несчастные двадцать баллов и хоть раз в жизни сыграю джазовый дуэт на сцене. А что? Сплошные плюсы.

— Ладно, — сказала я. — Давай.

Эта неделя пролетела как один день: репетиции в малом зале, ноты, которые постоянно падали от сквозняков, споры о темпах и Славино вечное: «Лера, расслабься уже, это не Бах».

А потом — тот самый день икс.

…Конференция началась пафосно. Внизу стояли высокие столы, покрытые чёрным бархатом, с какими-то старинными лампами. Индусы с утра носились по первому этажу, таская посуду, переносные фондюшницы и печи-барбекю, как будто в школе собрались жарить шашлыки.

Слава заявился ко мне в класс, когда я уже заканчивала последнее занятие. Сделал большие глаза, выставил мне два пальца и помахал часами. Ага, ясно, через двадцать минут наш выход.

Он выглядел безупречно. Я с трудом узнала его — строгий, в своём знаменитом костюме от Бриони и рубашке с запонками.

Я отпустила детей, закрыла аудиторию на ключ изнутри и быстренько переоделась — благо, наряд и туфли взяла с собой заранее.

Чёрный шёлковый комбинезон — спереди строгий, сзади — широкий вырез до талии, схваченный тремя золотыми цепочками. Я провела ладонью по спине, проверяя, всё ли на месте. Потом прихватила ноты, носовой платок, ключи и открыла дверь.

Слава стоял тут же, вплотную, и я аж отшатнулась:

— Ты бы мне ещё в лоб зашёл, чего так близко?

Он уставился на меня, на наряд и попытался свистнуть. Не вышло, попробовал второй раз, уже с пальцами — то же самое.

Я рассмеялась. Этот недосвист развеял концертное напряжение лучше любых успокоительных.

— Тренируйся больше, — посоветовала я, запирая дверь.

— Здесь мало пространства, — парировал он. — Звук плохо резонирует. — Махнул рукой: — Пошли.

Везде были люди. Одетые с иголочки, с папками, они улыбались, что-то обсуждали. Женщины смеялись как-то истерично — и мне тут же вспомнилась наша монреальская школа, эти вечные то ли флиртующие, то ли играющие учительницы.

Я искала глазами Ги, он же мог быть здесь, подойти, а мне играть, и вот — руки уже трясутся. Нет, до концерта отвлекаться нельзя. Свернула на боковую лестницу — там меньше людей и дошла до сцены со стороны концертного входа.

Слава подлетел через минут пять:

— Ты куда пропала? Была же рядом — и исчезла. Ищи тебя по всей школе!

Он взял мои руки, ладони были холодные, мокрые, меня, почему-то, трясло уже всю.

— Ты чего? — спросил он и начал тереть их жёстко, как спортсмен перед заплывом.

Я выдернула:

— Слава, что ты делаешь? Это неприятно.

— Чего? Такими пальцами собралась играть Капустина? Да половина под рояль уйдёт, там же твоё соло почти с начала. Давай, не хочешь так — потри сама.

Он содрал с шеи шарф, сунул его мне.

— Обвяжи руки пока. Я пойду на противоположную сторону, а ты садись за первый рояль, который ближе к сцене. Крышку не трогай, я подниму сам на среднюю высоту. Всё, давай, удачи.

Обернулся у занавеса.

— Только шарф не выброси по дороге, — добавил он. — Мне его ещё дарить.

— Ты что, даришь ношеные вещи? — удивилась я.

— А что? — Он пожал плечами. — Как будто ты не даришь?

И ушёл.

Я фыркнула, ну и тип.

…Конферансье объявил наш номер.

Я вышла первая. Прожектора на сцене светили в глаза так, что зал превратился в чёрную слепящую дыру. Я ничего не видела — ни лиц, ни рядов, только свет, тёплый, пахнущий нагретой пылью софитов.

А сбоку на стене начали крутить наши со Славой увеличенные фото с репетиций, информацию о композиторе, появилось название произведения. Потом показали моё лицо, крупно, как на хоккейном матче. Сообразила, что надо улыбнуться, и зал захлопал в ответ.

С противоположной стороны к роялям степенно шёл Слава. Да уж, щёголь ещё тот.

Мы переглянулись. Раз-два — синхронно поклонились.

Я села.

Слава подозвал пару индусов, покомандовал, на какую высоту поднять подпорку на обеих крышках роялей, и, наконец, сел сам.

Зал замер. Полная тишина.

Мы ещё раз переглянулись, Слава улыбнулся, кивнул, и мы начали.

Капустин зашёл отлично. Где-то в середине произведения кто-то из зала начал отбивать ритм — сначала тихо, потом всё нахальнее. На него тут же зашикали, но он не унимался.

Тогда зал подхватил, и вдруг стало ясно, что Капустин в Дубае звучит именно так — живой джем. Слава глянул на меня и почему-то пошёл назад, на повтор.

Куда, эй! Я тоже свернула назад, а что было делать? В итоге мы повторили почти заново два листа.

Неважно.

Тишина концерта рассыпалась в один живой пульсирующий хлопок. Нам со Славой было море по колено, ибо мы уже ускоряли к концу, вот мой последний пассаж — и всё.

Шквал аплодисментов не дал последней ноте отзвучать. Слава глянул на меня, подмигнул, довольный как слон, и первым встал. Зал хлопал не умолкая, кто-то кричал «браво».

Мы быстро поклонились снова, синхронно на раз-два, и вместе ушли за кулисы.

— Ну что?! — он сиял. — Говорил же! Круто всё вышло! Ты молодец, что подхватила меня на второй странице. Кстати, шарф мой не посеяла?

Я улыбнулась:

— Да вот он, на стуле лежит, забирай.

Он тут же повязал его себе на шею.

Мы ещё обменивались впечатлениями, а конференция шла своим чередом. Минут через десять Слава уже зевал.

— Ну что, твоего призрака нет? Говорил же, никто не придёт, а ты тряслась. Короче, я пошёл, мне нужно класс прибрать перед уходом.

И смылся.

Я присела на стул за сценой. Чего ждала? Сама не знала, не хотелось идти в класс.

Через щёлку в занавесе можно было видеть зал. Софиты больше не слепили, и каждый человек был как на ладони. Я сканировала ряд за рядом в надежде. Ну да, всё так: я хотела его увидеть или хотя бы знать, здесь он или нет.

Я уставилась в эту щёлку и тут услышала знакомый голос с французским прононсом.

— Здравствуйте, Валерия. Вы здесь играете? Неожиданно.

Я резко развернулась.

Элен.

Та самая, которая поставила мне семьдесят один процент и так злилась на внимание ко мне от других учителей.

— Здравствуйте, мадам Элен. Да, играю, пригласили, а вы, вижу, тоже участник?

— Да. Отправили меня вместо начальства.

Она сделала паузу.

— Ги должен был лететь, но не получилось.

Я замерла, а внутри что-то дёрнулось. Хотел лететь, но не прилетел, может, поэтому и деньги? Хотя зачем?

Захотелось спросить, почему не получилось, но я оборвала себя. Нет уж, не перед ней и не сейчас, точно.

А она смотрела на меня с тем же выражением снисходительного презрения, что и в Монреале.

— Вы знаете, Валерия, мне всегда было интересно наблюдать за вашими успехами. А теперь вижу — вы здесь и снова при помощи… нужных людей? Как в Монреале, правда?

Мне стало неприятно.

— Что вы имеете в виду?

Элен оглядела комбинезон с каким-то странным выражением.

— Ничего. Просто удивляюсь, как быстро вы продвигаетесь: сначала наша школа, теперь здесь, на сцене. Вы везучая. А тот представительный мужчина, с которым вы играли — кто? Ваш новый покровитель?

Я чувствовала, что краснею, и от злости, и от этого унизительного стыда, да какое она имеет право?

— Мне никто не помогает, я здесь работаю как учитель.

— Конечно. — Элен смотрела на меня уже с жалостью.

И тут раздались аплодисменты. Прозвучало её имя.

— Элен Полле, пожалуйста, на сцену.

Она повернулась ко мне:

— Удачи вам, Валерия. Вы талантливая… на нужных мужчин.

Я наклонила голову набок, выдохнула и потом смотрела ей вслед ещё с минуту.

«Вот оно что. Какая фразочка, а? Как будто она сама не талантливая или никогда не встречала нужных мужчин».

Элен уже начала что-то говорить со сцены, а я почему-то успокоилась.

Значит, его нет.

Значит, не сегодня.

Вот и хорошо, хоть одна спокойная новость за день.

Я ещё постояла за кулисами, слушая, как Элен вещает со сцены о методиках преподавания.

Потом развернулась и пошла к выходу.

Через три дня самолёт в Монреаль. Полечу к семье, которая ждёт, и к чеку, который надо вернуть или не вернуть, я ещё не решила.

И, кажется, не решу до самой посадки.