Дубай, британская школа, семь месяцев с начала работы. Воскресенье, 2 апреля, 4:55 утра.

Телефон зазвонил, когда я как раз красила второй глаз. На экране высветилось: «Гора. Муж. Монреаль».

Странно. У них там сейчас почти одиннадцать вечера. Что могло случиться? Пожар? Потоп? Ваня наконец-то решил пойти в колледж без моего ежемесячного напоминания?

— Привет, — сказала я, зажимая кисточку зубами. — Ты чего так рано?

— Лера, — голос у мужа был странный. Не встревоженный, не злой. Какой-то… озадаченный. — Ты сидишь?

— Стою. Крашусь.

— Сядь.

Я села. Похолодела сразу. Села прямо на край ванны, проигнорировав, что халат уже впитал в себя остатки воды после душа.

— Гора, что случилось? Дети?

— С детьми всё нормально. Слушай, тут такое дело. Пришло письмо.

— Письмо? — Я машинально положила кисточку и потянулась к туши. — От кого?

— Заказное, на твоё имя. Я вскрыл, думал, что-то важное. Ничего, что открыл?

Он замолчал. Я слышала, как он там дышит — тяжело, будто только что поднялся по лестнице с холодильником на плече.

— Да конечно, ничего, Гор. И что там?

— Там чек, Лера. На десять тысяч долларов.

Я замерла.

— Сколько?

— Десять тысяч. Канадских. Выписан на тебя. От какого-то… — он зашуршал бумагой, — «Фонд поддержки академических инициатив имени…» Тут неразборчиво, подпись какая-то.

Я фыркнула. Конечно. Очень смешно.

Вчера нас всех, учителей-музыкантов, официально поздравили с первым апреля. Ага.

Каждому учителю положили на стол письмо от KHDA — дубайского регулятора образования — с приказом, что все учителя музыки должны за две недели научиться играть на банджо и сдать экзамен на 2-й уровень. Неявка — депортация.

Хелен, Слава, я и ещё пятеро учителей-музыкантов сидели вчера битый час после уроков и как идиоты думали, где купить банджо. Пока не пришёл наш куратор Мартин с двумя классами и они всех хором не спели нам «Happy April». А мы потом долго думали, откуда у студентов британской школы официальный бланк KHDA.

Я разозлилась. Тут глаза ещё не накрашены, а он комедию разводит.

— Гора, если ты так поздравляешь меня с первым апреля, то не надо. Я на автобус опаздываю. Серьёзно.

— Лера, это не шутка, чек тебе на десять тысяч.

Я начала отжимать халат. Много же он впитал, а?

Потом рассмеялась — нервно, зло.

— Конечно, Гора. А рядом случайно нет ключей от Ламборгини? Или, может, рояль Steinway в подарок? Что ты мне голову морочишь? Десять тысяч — это же ерунда, просто пшик для человека из Дубая, где шейхи на каждом углу. Мало, Гора, давай больше.

— Лера.

— Послушай, Гора, — сказала я медленно. — Если ты меня разыгрываешь… я не знаю, что я с тобой сделаю. Куплю себе бриллиантовое кольцо за твой счёт. Два карата. Скидки, между прочим, семьдесят процентов.

— Купи, — сказал он спокойно. — Я не против, но чек не от меня.

— Конечно, не от тебя. От Пушкина, явно. Или от того, кто проспонсирует мне это кольцо. Правда, Гор?

Он молчал, а я слушала его дыхание. Ровное, спокойное такое, даже слишком спокойное.

— Не от Пушкина, — сказал он наконец. — Чек тебе, и по логике, ты должна знать, от кого он.

Я снова опустилась на край ванны.

— Гора. Ты что, серьёзно?

— Абсолютно. Могу скинуть фото.

— Ну давай, скидывай свой шедевр.

Телефон пиликнул. Я открыла сообщение. Чек. Scotiabank. Десять тысяч канадских долларов. Моё имя.

Я увеличила картинку — там проступили водяные знаки. Печати явно вручную поставлены. И подпись кривая такая, чёрная шариковая ручка. Я смотрела на экран. Сердце стучало где-то в горле.

Фонд. И сумма круглая. Похоже на гранд от университета.

— Гора, я поняла, откуда это. Помнишь, я подавалась в Глазго на докторскую степень PhD полгода назад? Ты еще документы сканил. Может, оттуда?

— Может, но они бы прислали письмо на почту с подтверждением. Проверь.

Я свернула звонок, открыла почту. Спам, промоакции, «Вы выиграли». Нет. Ничего от университета.

Снова набрала аудио.

— Проверила. Ничего нет.

— Значит, не Глазго. — Пауза. — Что ещё?

Я задумалась. Посмотрела на своё отражение в зеркале — один глаз накрашен, второй — нет. Лицо бледное, даже сквозь дубайский загар. Ничего себе дела.

И вдруг — осенило.

— Ленка с Олегом! Это их стиль! В прошлом году прислали письмо из «министерства культуры Квебека» с печатью с «Амазона». Помнишь? Я ещё тогда три дня ходила, прикидывала переезд.

— Помню, да. Но чек настоящий, Лера. Я в банке проверял.

— Ну и что? Вон у нас вчера дети бумагу от министерства образования Дубая подделали. Хоть бы хны. Да с ИИ сейчас что угодно можно сделать!

Георгий хмыкнул, но промолчал. Потом выдал:

— Я позвоню Лене сейчас. Потом тебе.

— Нет, погоди! Позвони Лене с другого телефона, я хочу послушать, как она выкрутится.

Через пару минут раздался голос Лены, сонный, злой, и она сказала, что «Олег валяется с температурой уже три дня и какое первое апреля? Вы нормальные там?»

Гора отключился.

Вернулся ко мне.

— Не они, — сказала я тихо.

— Не они, — подтвердил Георгий.

Мы помолчали.

— Лера, — сказал он осторожно, почти мягко. — А это, может быть, тот учитель? Странный такой?

Я замерла. Ёлки-палки. Он, точно. Его почерк.

— Хотя вряд ли он такой богатый, — сказал Георгий, будто рассуждая вслух. — Учитель в госшколе. Откуда у него десять тысяч? Но с другой стороны — он странный, ты сама говорила. Перевод этот, молчание… Может, и деньги его. Как думаешь?

Я заёрзала и нечаянно спихнула свою пудреницу. Эксклюзивная мука оттенка «пыльная роза» покрыла плитку красивым ровным слоем.

— Это он, Гора, — сказала я. — Больше некому.

— Точно? Может, ещё кто-то? Может, ты кому-то рассказывала, кто мог помочь? Родственники? Друзья?

— Нет, Гора. Это он, я знаю.

Он помолчал.

— Хорошо. Тогда надо разбираться.

Пауза. Я слышала, как он снова шуршит бумагой.

— Чек канадский, — сказал он. — Scotiabank. Написано: получатель должен лично забрать сумму в Монреале.

— Гора, это всё странно, — сказала я. Голос дрогнул. — Мне что, сейчас прилетать в Монреаль и идти к нему разбираться?

— Да, странно, — согласился он.

Пауза. Я ждала.

— Значит так, — сказал он наконец. Голос внезапно стал стал иным, уверенным каким-то, и жестким. — Надо идти к нему и разобраться.

— Мне?

— Нет. — Отрезал. — Не тебе. Я сам пойду и всё выясню. Ты прилетишь, деньги снимешь, а к нему пойду я один, поговорю и спрошу, что это за фонд, что за деньги, чего он хочет. Всё выясню.

— Гора, я…

— Лера. — Он перебил, но мягко. — Я твой муж. Это моя семья. Он шлёт моей жене десять тысяч долларов через какой-то левый фонд. Я хочу знать зачем, и я имею право спросить это лично у него.

Я молчала. В груди что-то сжалось и одновременно отпустило.

— Гора, он может не признаться. Что тогда? Это будет глупо.

— Не будет. Я просто положу ему этот чек на стол и скажу: «Вы прислали это моей жене. Мы не возьмём. Спасибо, но нет. И больше не пишите ей, и не шлите ничего. Она счастлива, у неё семья. Всё».

— И ты думаешь, он просто кивнёт?

— Не знаю. Неважно. Он должен понять, что ты не одна, у тебя есть муж, который видит, что происходит. Я твой муж, не артист его погорелого театра.

Я засмеялась прямо сквозь ком в горле.

— Может, мне самой сходить? Мне-то он точно скажет.

Гора помолчал.

— Мне не нравится эта ситуация, она мутная и непонятная. А я хочу ясности, и я её получу. Не надо тебе с ним встречаться. Зачем? Чтобы он тебе опять что-то наплёл, а ты потом не спала? Нет уж, я сам.

— Ладно. Ты пойдёшь, а я что тогда?

— А ты будешь ждать. Дома с детьми, как обычно. Они по тебе сильно скучают.

— Гора.

— Что?

— Ты классный. Спасибо. Я уже думала, что ты женился на работе.

— Не за что. — Он помолчал. — Нет, я женат на тебе. И это моя работа, Лер, разбираться с тем, что тебе мешает жить.

Я улыбнулась.

— Ладно, ты невозможный просто.

— Я практичный. Всё, иди на автобус. Завтра созвонимся, обсудим.

— Люблю тебя, Гора.

Пауза.

— Я знаю. И я тебя люблю. Пока, беги уже.

Я отключила звонок, зависнув на краю ванны. Тушь засохла, халат снова пропитался водой, а я всё сидела и переваривала.

Может, всё же какой-то фонд? Идиотизм, но такое бывает, а мы тут подозреваем всех подряд.

Я открыла браузер. Вбила: «Фонд поддержки академических инициатив Монреаль».

Ничего.

Ещё варианты. Ещё. Ноль.

Только одна строчка в каком-то архиве: организация зарегистрирована месяц назад и закрыта через три недели после.

Значит, всё же он.

Я закрыла глаза и откинулась назад, прислонившись затылком к прохладной плитке. Ладно. Гора разберётся. Он всегда разбирается. Всё будет нормально.

И всё-таки — зачем? Зачем десять тысяч? Что он хочет сказать? Извиняется за письмо? Чушь.

Посмотрела на часы.

5:37. Капец.

Автобус уже подъезжал к вилле. Я схватила ключи и выскочила наружу в халате, забыв докрасить второй глаз.

Очухалась на входе в автобус.

Метнулась обратно, в спешке натягивая вчерашние брюки и блузку. Схватила приготовленный с вечера пакет для учеников с материалами.

Ещё две минуты.

Автобус издал гудок, объявляя, что через минуту он отъедет.

Я выскочила из виллы, несясь к автобусу, пытаясь параллельно захлопнуть входную дверь.

Не вышло.

Уронила на дорожку пакет с приготовленными материалами для уроков. Мои бумажки, склейки, бусины, палочки для барабанов — всё лежало ровным ковром вокруг меня.

Я молча смотрела на это безобразие, усиленно прикидывая, как мне добраться до школы своим ходом. Нет, там две пересадки, не успею. А материалы? Метнула взгляд на жёлтый автобус — ждёт? Или уже отъехал?

Он всё ещё стоял, водитель с интересом смотрел на мои метания и внезапно помахал рукой с часами.

Ё-моё, ну что всё это? Да наплевать на материалы уже, придумаю что-нибудь на уроке.

Влетела в автобус, ни на кого не глядя, пошла на свой ряд. В кармане завибрировал телефон, достала- сообщение от Горы: «Все выясним. Не переживай". Я выдохнула.

Посмотрела на песок за окном, на свое странное отражение в стекле. И только тут поняла, что второй глаз так и не накрашен.

Ну что сказать, день начался.