Мы ехали молча. Слава впереди, я за ним. Велодорожка вдоль шоссе, справа пальмы, слева стеклянные монстры.

Мне было душно. Кондиционер на вилле так и не починили, и сейчас в голове было пекло хуже, чем снаружи. Народу много — туристы, местные, все спешат к отелю, чтобы сделать фото и уехать.

Я крутила педали и почему-то злилась, а на что — непонятно. На жару, на телефон, который молчит, и на этого Славу, который жуёт чипсы прямо на ходу и безостановочно виляет велосипедом. В висках тихонько стучало так настойчиво, как будто кто-то внутри сбивался с ритма и начинал заново. Я пыталась отвлечься, но мысли лезли сами.

«Зачем было вообще рассказывать это всё Славке? Как идиотка согласилась на эти письма. Все забылось, ну подумала бы немного и всё. А тут снова-здорово, целая история с этими тупыми письмами…А это всё он виноват, лезет куда не просят, письма, говорит, пиши, и всё узнаешь. Что я узнала? Ещё хуже всё стало».

— Ты можешь не вилять? — спросила я зло.

Слава обернулся. Удивился.

— А чего такого?

— Да мешаешь мне, уже третий раз торможу перед тобой. И чипсы не кроши, а то птицы потом склюют и заболеют. Тут их и так немного осталось.

Слава хмыкнул, но чипсы убрал и пристроился сбоку.

Доехали до светофора — остановились. Сзади подтянулись другие велосипедисты: четверо индусов в одинаковых футболках. Обсуждали что-то громко, размахивали руками. Я смотрела на них, и по краям зрения что-то плыло — не двоилось, а именно плыло, как будто воздух стал жидким.

Слава вдруг повернулся ко мне.

— Не ответил, да? — сказал он и даже не сказал, кто.

— Откуда ты знаешь?

— Ты злишься. Если бы он ответил, было бы другое дело. А так ты к чипсам придираешься, значит, не ответил. Рассказывай давай.

Я рассказывала. Односложно и, наверное, нудно. Этот велосипедист-психотерапевт только и делал, что крутил головой и шарил постоянно в своём объёмном рюкзаке. Достал оттуда новую пачку чипсов, порвал зубами и высыпал половину на футболку. Я остановилась.

— Блин, — сказал он, отряхиваясь. — Липнуть будет.

Я посмотрела на него.

— Слава, — сказала я. — Ты вообще слушаешь?

— Слушаю, слушаю. — Он наконец открыл пачку, достал горсть, сунул в рот. — Ты сколько ещё собираешься это пережёвывать? Месяц? Два? Год?

— Ты спросил сам и я не пережёвываю, просто констатирую факт.

— Ты констатируешь уже шестой месяц. — Он хрустнул особенно громко. — Это уже не констатация, это национальный траур. Объявляю минуту молчания.

Он замер на секунду с чипсом в руке. Мне почему-то очень захотелось стукнуть его по носу. Или по шее. Выбрала отвернуться, чтобы не соблазниться.

— Ты не понимаешь, — сказала я спиной к нему. — Он делал всё это, работой рисковал. Зачем, если для него я ничего не значила?

Слава вздохнул.

Я повернулась лицом к нему, думала, он смотрит в мою спину, а это неловко.

А он смотрел на чипсы, потом положил пачку на руль криво, и она тут же упала на асфальт.

— Да чтоб тебя, — сказал он, слезая с велосипеда, поднимая пачку. — Ты правда не понимаешь? Или просто не хочешь?

— Что — не понимаю?

Он сунул пачку в рюкзак, потом достал другую. Я даже не поняла, откуда у него их столько.

— Он не для тебя, — сказал Слава, он умудрился жевать и говорил с набитым ртом. — Он для себя, красавчик. Проект закрыли, пошёл дальше, а ты что, думала — ты особенная?

Я сжала руль. В висках уже не стучало, а давило — тупая боль, как будто что-то распирало изнутри.

— Хватит уже. Проект, тоже мне. Вон письмо какое рваное написал, и зачем ты так жёстко?

— А как надо? — Он посмотрел на меня. Обычно в его глазах веселье, но сейчас уже нет. — Лера, ты умная женщина, а ведёшь себя как девочка, которую не позвали на танец.

— Я не…

— Ты — да. — Он перебил, но без напора. — Ты проверяла телефон две недели? Проверяла. Ты писала письма с ИИ? Писала. Ты удаляла переписку и восстанавливала? Что, нет? Ты же сама мне это только что рассказала. И я слушал, молчал. А теперь хватит уже.

Он замолчал. Потом полез в карман шорт, вытащил ключи, какую-то бумажку, зачем-то переложил в другой карман.

— Ты сама выбрала его, — сказал он. — Сама писала. Заканчивай уже, не он — ты.

Я молчала. Светофор горел красным. Индусы за спиной что-то обсуждали, смеялись. Парочка слева целовалась. Звуки то становились громче, то тише, как будто кто-то крутил ручку громкости и не мог определиться. Неужели так жарко? Или это только мне?

— Не обижайся, — сказал Слава. — Но если я сейчас не скажу, то ты будешь ждать до следующего года, а он так и не ответит, ему просто нечего сказать.

Я смотрела на него: он стоял, держа велосипед за руль, и смотрел куда-то в сторону, на море. Пальмы качались. Жара была дикая.

— Ладно, — сказала я и горло сдавило. — Ладно, так и быть, ты, наверное, прав.

Слава кивнул.

— Не наверное, я полностью прав.

Загорелся зелёный. Мы тронулись. Индусы рванули вперёд. Бурдж-эль-Араб нависал прямо перед нами — огромный, дурацкий, прекрасный.

Мы проехали мимо ларька с кокосовой водой. Мимо семьи на трёх велосипедах, где папа вёз ребёнка в кресле. Я молчала. Слава тоже.

Потом сказал:

— Хочешь поиграть джаз со мной? Есть Капустин, слышала о таком?

— Капустин? — Я даже притормозила. — Ты серьёзно? Там же все ноты чёрные и знаки постоянно меняются, а ритм?

— И что? — Он пожал плечами. — У меня есть ноты дуэта. Да, сложный, зараза, никто не хочет его учить, но красивый, а ты с консерватории — справишься.

Мы ехали рядом. Отель приближался. Мысли скакали: я начинала думать одно, а заканчивала другим, и связь между этими концами терялась где-то посередине.

— Ты просто хочешь, чтобы я перестала ныть, — сказала я.

— И это тоже, — признал он.

Я усмехнулась. Вот же даёт.

Подъехали к отелю, слезли, и я достала телефон, что бы посмотреть — ничего нет, понятное дело, убрала в карман.

Глянула на Славу — он почему-то слегка раздвоился, я даже моргнула пару раз, все равно. Странно.

— Знаешь, — сказала я. Язык стал чужим, слова выходили не те, но я не успевала их останавливать. — А ведь ты прав, я хотела быть особенной для него.

— Ну и?

— А оказалось, что я особенная для другого — для тебя.

Слава замер, а потом медленно повернулся ко мне. Чипс выпал у него изо рта. Обратно в пачку. Я даже не знала, что так бывает.

— Чего? — сказал он.

Я моргнула, в голове тут же зазвенело, а перед глазами плыли круги.

— Подожди, — сказала я. — Это не то, что ты подумал.

— А что я подумал?

— Не знаю, но точно не то. Ты особенный по-другому.

— Лера. — Он выставил руку вперёд, как будто защищался. — У меня жена и дети малые, а ты мне тут.

— Да я не в том смысле! — Я чуть не заорала. — Особенная в смысле… не в таком смысле… Да послушай ты! У меня самой трое детей и муж в Канаде. Какое «особенная»? Это не то, вообще! Это жара. Я не спала две недели, кондёр не чинят, уже мозги спеклись!

У меня закружилась головá, и чтобы не упасть, я ухватилась мёртвой хваткой за руль. Кожа на лице горела, а пот почему-то высох, и от этого было ещё хуже.

Слава смотрел на меня, потом снова нырнул в рюкзак. Долго рылся, вывалив на асфальт салфетки, ключи, наушники, три пачки чипсов, чек из супермаркета, скидочную карту, ещё ключи. Вытащил воду, полтора литра, газированную.

— Пей, — сказал он. — Быстро, пока ты мне ещё в любви не призналась.

— Я не признавалась!

— Ага. — Он сунул мне бутылку. — А то, что ты сейчас сказала, это что? Предложение руки и сердца?

— Это тепловой удар!

— Вот и лечи его водой, на голову вылей, если хочешь и на спину.

Я схватила бутылку, сделала глоток. Вода была тёплая, противная, но я залпом выпила почти треть. Остальное вылила на спину, а потом и на волосы. Немного помогло, в голове прояснилось.

И тут я поняла, что сейчас помру от стыда.

— Слав, — сказала я. — Ты же никому не расскажешь?

Он достал новую пачку чипсов. Открыл, захрустел и посмотрел на меня с интересом.

— Кому? Жене? «Дорогая, представляешь, Валерия сегодня сказала, что я особенный». Да она сама меня особым сделает, только инвалидом.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он хрустнул. — За кого ты меня принимаешь? Я твой друг, а друзья… короче, я ничего не слышал, всё забыл.

— Спасибо.

— Не за что. — Он протянул мне пачку. — На, а то с голодухи ещё чего-нибудь ляпнешь, например, что мы должны быть вместе.

— Слава!

— Молчу, молчу. — Он запихнул в рот сразу горсть чипсов. — Всё, у меня амнезия и солнечный удар.

— Это у меня солнечный удар или тепловой.

— Тепловой, уже 22:36, да не парься ты, я уже все забыл.

— Что забыл?

— Что ты сказала, а что ты сказала?

Я засмеялась.

Он улыбался, крошки снова летели на тщательно вымытые пешеходные дорожки.

— Ладно, — сказал он. — Капустин подождёт, давай сначала доедем до кондиционера, пока ты ещё кому-нибудь не рассказала, какой я особенный.

— Ну ты и гад, Слава, терпеть тебя не могу!

— Это нормально, главное, что не любишь. Поехали.

Мы сели на велосипеды.

— И всё-таки, — сказал он через минуту. — Особенный, надо же, а я всегда знал.

— Слава!

— Всё, всё, еду молча.

И он действительно замолчал на целых три секунды, а потом начал насвистывать какую-то мелодию. Я прислушалась.

«Грёзы любви» Листа.

Вот же, а?

Теперь он будет троллить этим до конца жизни или школы.

Я поехала за ним, а что ещё мне было делать? Отель горел огнями и через минуту, по привычке, я потянулась к карману за телефоном и почему-то отдёрнула руку, сама.

В голове было тихо, не пусто, а именно тихо.

А Славка как-то слишком громко засвистел очередной шедевр, и на этот раз это был фальшивый «Свадебный марш» Мендельсона, в миноре.

Ну и что с таким делать, а?