Я проверяла почту каждый час.

Шесть дней прошло после того письма Ги. Ноль.

На седьмой я не выдержала. По канадской привычке написала напоминание, такое короткое и немного злое: «Отправила письмо неделю назад, дата, спасибо, Валерия».

Нажала «отправить». Проверила — эх, ошибка в дате. Ладно, догадается.

Ответ пришёл через сорок шесть часов. Сначала смайл, теплый такой, душевный. Аномалия, полная.

А потом это вот всё: «Конечно, Валерия, я тебя помню. Спасибо за письмо и хорошие слова, но я недоступен. Прости меня. Ги».

Я перечитала три раза. Потом четвёртый.

Каждое предложение, даже слово, было как будто из разных писем. Словно человек взял начало из одного стиля — тёплого, дружеского, потом добавил официальное «спасибо за письмо». И отрезал холодно: «я недоступен». Но в конце приписал почти нежно и больно: «прости меня».

Я ничего не понимала. Читала это письмо снова и снова.

Смайл. От Ги, формалиста до спазмов. И это «Конечно, я тебя помню». Через пять месяцев? С потоками студентов? Ага, конечно.

«Я недоступен». В смысле, болен? В тюрьме? На Аляске без связи?

«Прости меня». Это вообще что? Не «примите извинения». Просто «прости». Так лично, что становилось не по себе.

И главное — это ответ на моё официальное письмо с запросом о репетиторстве? Серьёзно?

Я переслала переписку Славе. Он прислал: «Можно позвоню?»

— Ну? — говорю в трубку. — Видишь? Отказал и даже не дал контакта другого препода по канадской практике. Даже не спросил, как я.

Слава зашуршал чем-то. Чипсами?

— Прикольно, — сказал он. — Не думал, что он такой циник.

— Циник?

— Лера, ему наплевать на тебя вообще. Он решил, что ты клеишься к нему под видом уроков. И сразу сказал: я недоступен. Для всего с тобой. Не для занятий — для всего.

— Клеюсь? К нему? Да как, если он сам всё начинал? — спросила я, пытаясь вставить слова между его чавканьями. — Взгляды эти, схемы на доске, резюме. А перевод, а? Он же смотрел так…

— Да, — Слава явно что-то пил и одновременно пытался говорить. — Всё же он хотел тебя как приз. Думал: ты клюнешь, а ты уехала и все. Трофей оказался недоступен. А сейчас тишина, то есть ты, вдруг встала и заговорила.

— О чём?

— О том, что он проиграл, Лера. И не может это пережить. Легче сделать вид, что тебя вообще не существует.

Я сидела и смотрела на колышущиеся пальмы. Прикольно двигаются, почти синхронно.

— Но может, он реально не берёт учеников? — спросила я. — Как знать?

В трубке снова зашелестело и сразу звук разрывающегося пакета. Видимо, открыл вторую пачку.

— Может, и не берёт. Ты хочешь узнать точно? Зачем?

— Ну… надо. Хочу знать и всё. Чтобы спать по ночам. Он мне друг? Или враг? Или кто?

Трубка молчала, одно шелестение, режущее по ушам. Я не выдержала.

— Чего ты замолк?

— Думаю. Если хочешь узнать наверняка, то пиши ему ещё раз. Только не про уроки! Про себя, но вначале перечисли, что он делал и что ты это всё видела.

— Что? Имена эти? Экзамен с 82 процента? Перевод?

Славка замолчал, видимо, глотал, потом снова начал жевать.

— Да, да, всё это. Потом напиши, что тебя никто не спросил, хотела ли ты этого всего. И тебе больно.

— Это обязательно? Мне не больно, мне странно.

В трубке раздался звон и тихое: «Ё-моё».

Видимо, он махнул рукой и, как всегда, что-то упало. И потом его раздражённый голос:

— Да какая разница?! Ты не спишь нормально, твой мозг не может определиться, кто он! Просто пиши!

Трубка внезапно замолчала.

— Повиси немного…

Я улыбнулась. Сто процентов снова что-то разлил, пошёл за тряпкой или бумажными салфетками, сейчас вытрет и вернётся.

Пальмы всё ещё качались, но на этот раз почему-то в полный асинхрон.

В трубке что-то булькнуло, и она продолжила голосом Славы.

— Да, о чём мы говорили?

— О том, что кто он — друг или враг.

Трубка замолчала. Потом задумчиво выдала:

— Нет, не то. Короче, напиши, что тебя считали трофеем для коллекции, а ты — человек. Только без обвинений! И спроси прямым текстом, что это было.

— Вот так прямо и спросить? А он не обидится?

— Вот так прямо. Это самое лучшее. Не обидится.

— А если он ответит?

— Тогда там есть что-то живое.

— А если нет?

Слава молчал минуту. Новая пачка, третья, судя по звукам в трубке. Захрустел и потом сказал просто:

— Ну… ты сама знаешь.

Я сказала, что подумаю. Положила трубку.

..Что сказать? Думала я в основном по ночам, когда этот тошнотворный запах рыбы выветривался.

Нашу виллу слегка расформировали. Часть учителей съехала в семейное жилье, а часть нашла квартиры ближе к работе, ибо лишние полтора часа сна стоили многого. И чтобы комнаты не пустовали, их заселили девочками-хостесс из «Zuma Dubai», культового ресторана японской кухни. Вилла резко начала пропитываться ароматами рыбы и суши, вести частные занятия оттуда стало сложнее.

Я вначале не понимала, что вообще это за профессия, кто это за зверь такой — хостесс — и решила, что это там же, где и эскорт.

Ибо девочки днём спали мёртвым сном, а ближе к ночи уходили куда-то, накрашенные как куклы, на высоких каблуках и приодетые. Правда, все были в одной одежде — кимоно из дорогого шёлка разных цветов, чаще всего чёрные, но иногда лавандовые, небесно-голубые и персиковые. Было необычно, но, может, сейчас у эскорта такая мода?

После рутинного звонка домой, Георгий просветил, что видел такое в Монреале около дорогих ресторанов. Хостесс — аналог швейцара, но в женском обличье. Её обязанности — встретить, провести к столику и решать все проблемы, если таковые возникнут. Я уточнила- может, просто официантка с расширенными обязанностями? Не официантка. Хостесс. Разница была в строгости дресс-кода и зарплате раза в два выше, чем у официанток.

Так вот.

Я ходила на пляж, вела уроки прямо оттуда, из-под тента, чтобы на вилле не мешать никому спать днём, да и не нюхать эту рыбу.

Там было прелестное место на Кайт-Бич, Вика как-то показала его мне со словами «только для своих». Из секретности — там был бесплатный скоростной интернет, кондиционеры и огромное количество скамеек на двоих. Я выбирала место ближе к центру, почему-то они всегда были свободны. Потом доставала воду, свою свернутую в трубочку гибкую клавиатуру, раскладывала её на коленях, втыкала наушники в разъём и вуаля — урок начинался.

Все отлично, я была почти счастлива. Почти — потому что это грёбаное письмо не выходило у меня из головы. Хотелось узнать правду — да, нет, — и наконец-то поставить точку.

Идиотизм полный. Я замужняя тетка с тремя детьми в Дубае, а уже полгода думаю о мужчине из Монреаля, который даже не говорил со мной толком. Заклинило, что ли?

А я думала.

И все же, через две недели, вечером вторника, села писать письмо.

Сначала пыталась с ИИ. Скормила ему всю эту историю своими словами.

Он выдал: «На основе анализа рекомендую нейтрально-деловой тон». Я нажала «сгенерировать» и вышло: «Уважаемый Ги, надеюсь, у тебя всё хорошо, я бы хотела прояснить один момент». Нет, не то, формально.

Нажала ещё раз — «Дорогой Ги, спасибо за твоё письмо, я очень рада была его получить».

Очень рада? Я? Куда там. Нет, фальшиво.

Через час ИИ предложил: «Возможно, вам не стоит отправлять это письмо». Я закрыла вкладку. Тупая идиотская машинка.

Плюнула и написала сама.

«Ги, привет. Я видела, что ты делал для меня. Тот экзамен с 82 процентами. Книги, резюме, перевод, всё. И ты не спрашивал, хочу ли я всего этого. Делал и молчал, и это больно. Если бы я спросила тогда, что это было — что бы ты ответил? Я пишу, потому что хочу, чтобы ты видел во мне человека, а не проект. Валерия.»

Отправила в 21:06.

Почему-то стало холодно. Пошла в ванну, долго держала руки под горячей водой.

Дальше началось то, что я называю «пляска с бубном».

Первые сутки я была героиней. «Плевать, — говорила я зеркалу. — Его проблемы». Телефон лежал в сумке, я даже не смотрела в его сторону. Целых три часа.

Потом проверила. Пусто.

На второй день я таскала телефон в душ. Клала на полку, чтобы видеть экран сквозь капли.

На третий поймала себя на том, что просыпаюсь в три ночи и автоматически ввожу пароль. Экран светил в лицо. Ничего.

Через семь дней я перестала проверять.

Хотя, нет, вру. Я проверяла, но уже без надежды. Как трогаешь языком зуб, который болел, — уже не болит, а всё равно проверяешь. Удалила черновик его первого письма, который сохранила на всякий случай. Потом восстановила. Потом снова удалила.

В тот вечер вторника, через неделю, я сидела на балконе, смотрела на огни Дубая и думала: а ведь он мог просто сказать «да», «нет», «отстань». Любой ответ был бы лучше этой пустоты.

Но пустота, видимо, и была ответом.

Я разглядывала пальмы — они колыхались всё так же синхронно, как метроном. Тик-так. Издевательство полное. Не выдержала и позвонила Славе.

— Привет, ты занят? — спросила я. — Давай куда-нибудь съездим?

— О, привет, нет, давай— обрадовался он. — Я как раз догнал свои сто пятьдесят баллов. Погнали на велосипедах до Бурдж-эль-Араб? Хочу посмотреть, куда жену везти.

— Погнали.

Я надела шорты, взяла воду, ключи.

Вышла. Вспомнила про телефон, возвратилась, проверила на всякий случай.

Ничего. Конечно.

Положила в карман. Постояла секунду.

Достало всё.

Просто достало.

Пошла вниз к парковке.