Поезд остановился. Двери вагона открылись, и зашли двое парней. Один — с салатовым ирокезом на голове, а на втором была куртка с цепями на три размера больше. Они громко обсуждали Рильке на английском и размахивали распечатками. Явно студенты.

Ги посмотрел на них, и память выкинула другое.

Экзамен.

Она рассыпалась прямо на глазах. Нервы, усталость, этот французский, который никак не шёл. Ги сидел напротив и видел: испуганное лицо, глаза, смотрящие сквозь вопросы — на него, но без смысла.

Реакция. Он добился своего, но хотел другого. Желания, благодарности, восхищения. А получил вот этот страх и испуганный взгляд.

Он видел.

Каждый раз, задерживая взгляд лишнюю секунду, каждое «случайное» прикосновение к её парте, каждое имя «Валерия», брошенное другой. Он знал и не мог остановиться. Потому что хотел увидеть — сломается ли. Он мог спасти её потом. Или посмотреть, как сама выкрутится.

После уроков он презирал себя за это мальчишество, за эту глупую, жестокую игру, но остановиться не мог.

Всё напряжение, которое создавалось эти шесть недель, вылилось в этот взгляд. Женщина не выдержала. Провалила всё. Из-за него.

Нет, не так он хотел. Не эти побелевшие пальцы, закушенную губу и взгляд, который уже не видел ни вопросов, ни его самого.

У Ги свело челюсть. Он отвёл глаза первым и позвал Хусейна. Тот знал русский и вечно лез не в своё дело. Пусть.

«Это для её учёбы, — сказал он себе тогда. — Она же старалась. Я же сам ставил её в пример. А тут — ноль. Я просто имею возможность помочь. Не каждый может».

Хусейн сел рядом, трогал её пальцы, начал что-то говорить, отвлекать, играть — и она засмеялась. Расслабилась.

С этим. Не с ним.

Ги смотрел, как она смеётся, как страх уходит из её глаз. Они говорили на русском. Злость прошла сама, осталось что-то иное.

И вдруг он понял, что хочет вытащить её из всего этого. Из вечной усталости, обязанностей, из чужого языка, чтобы никто не требовал и она могла просто играть.

Тут же, следом, пришло другое: не для всех, для него. Чтобы Валерия смотрела на него, когда играет, и чтобы он был тем, кто дал ей это счастье. И тогда оно станет его личным счастьем.

Ги больше не называл других её именем. Это было бесполезно.

…Поезд нырнул в тоннель. Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение в стекле — усталое, чужое. И зачем она написала? Что ей нужно?

Книги эти, резюме, которые он переписывал четыре дня, всё искал идеальные формулировки.

«Я просто делаю свою работу, — говорил он себе. — Помогаю тем, кто действительно заслуживает. А она заслуживает. Она музыкант. Музыкантам нужно помогать».

Он вдруг снова вспомнил, как она играла на перемене. Солнце падало на её руки, и она улыбалась — не ему, своей музыке. И он подумал: «Какая же она красивая, когда не знает, что на неё смотрят».

А там, в коридоре, он не выдержал её формальное «Здравствуйте, Ги». Просто не смог. И сказал, что можно как раньше. Думал, она закроется. Или нахмурится. Но она внезапно повернулась к нему с такой теплотой, с таким доверием в глазах, что он не выдержал. Растаял. И ответил ей, как подросток в школе.

«Пятьдесят лет, а ведёшь себя как идиот», — думал он вечером, глядя в потолок. На следующий день снова искал её глазами.

А в столовой тогда всё поплыло. Её плечи. Её запах, тёплый, сладкий. Он вдохнул его и не смог оторваться, тело двигалось само. Она дёрнулась под его пальцами, как струна, испугавшись его собственных рук на её теле — слишком крепко, слишком близко.

И он отпустил.

Ему было плевать, кто смотрит, но он увидел её глаза. Там был страх — настоящий, он не спутает это ни с чем. Если бы он продолжил, это был бы конец. Она презирала бы. И он бы не выдержал этого презрения. Не от неё.

Пальцы разжались сами, и Ги резко отступил на шаг, потом на два. Начал говорить что-то, уже не помнил, что. Валерия ушла.

А потом пропала. Её не было три недели.

Ги не выдержал. Такая не должна уйти. Они ещё не закончили.

Он сделал так, что журнал Рози больше не имел значения. Назначил себя проверяющим своим же приказом.

После этого у него уже не дрожали руки, когда он прогонял через сканер её старые бланки для письменного. Поставил свою подпись как куратор, подтверждающий личность.

С её устным бился долго, но потом просто поставил «технический сбой» в графе «аудиозапись». Подписал. Закрыл.

Иммиграция получила справку с той же фамилией и его визой.

Он помнил всё, даже камеры. Просто нажал «архивировать» на нужные даты, а система спрятала их в папку «ошибка синхронизации».

Три недели прогулов исчезли. Каждое действие с грифом «служебная необходимость».

Статья 122 «Criminal Code of Canada» за превышение служебных полномочий, шесть лет тюрьмы, и, конечно, он проверил всё, прежде чем начать.

И нажал «enter»

«Я делаю это не для себя, — повторял он. — У неё просто сложный период. Она потом скажет спасибо. Она должна закончить курс. Это правильно, по-человечески».

Он уже знал, что врёт себе. Но не пошёл ничего исправлять.

Все прошло гладко.

Единственное — Валерия могла пожаловаться, когда вернется. Написать в администрацию, спросить, как так вышло, что её прогулы исчезли.

Ги усмехнулся этой мысли. В ней-то он был абсолютно уверен. Такая не пожалуется никогда. Слишком привыкла справляться сама и давно не верит, что кто-то станет ей помогать просто так. Правильно не верит.

Видел её потом- худая, кашляла надрывно. Не подошёл. Боялся себя, что не выдержит. Что захочет спрятать её от всего этого дерьма, что обнимет. Или хуже.

А потом она совсем перестала ходить.

Ни спасибо, ни до свидания.

Этот идиот Хусейн через две недели рассказал ему: «К тебе та русская приходила. Сидела в коридоре, ждала. Час. Я звал на кофе — а она отказалась».

Ги почти побежал к секретарше.

«Валерия? Ушла по семейным обстоятельствам. Муж забрал документы».

Пол почему-то закачался. Он стоял посреди коридора, потом оказался на улице, потом зашёл в бар и сидел, глядя в одну точку, пока официант не попросил его освободить столик.

Она ждала. Час. В коридоре. А он был на этом совещании.

…Поезд затормозил. «Angrignon». Конечная. Он проехал свою остановку. Не заметил и не удивился.

Вышел на платформу — пустую, холодную. Сделал несколько шагов, остановился и достал телефон. Смотрел на имя, которое всё ещё горело на экране.

«Валерия». Она написала сама, не выдержала. Ночью. Скучала? Или просто нужен был — как всем?

Ги сжал телефон. Пальцы побелели.

Ему захотелось швырнуть его в стену. Хотелось открыть и написать: «Убирайся». И ещё сильнее: «Ты снилась мне каждую ночь. Зачем ты ушла?»

Он не сделал ничего. Просто сунул телефон в карман. Пошёл к выходу.

…Дома он не стал включать свет. Сел на диван, положил телефон на стеклянный стол экраном вверх. Смотрел долго — как на бомбу с часовым механизмом.

01:47

Тишина обхватила его мокрым одеялом. Ги встал, налил виски, выпил залпом. Не помогло. Налил ещё и пил уже медленно, глядя в окно.

Открыл письмо, читал не дыша. Потом поднял голову.

— Нет, — сказал он вслух. Голос низкий, чужой. — Не за этим ты написала.

Набрал: «Хорошо. Когда?» Стер.

«Без тебя здесь тоскливо». Стер — слишком.

«Валерия. Ты этого хочешь?» Стер.

Положил телефон.

— Нет. Не сегодня.

В комнате внезапно стало душно. Ги встал, открыл окно. Январская метель сразу запорошила подоконник и обдала его холодом. Стало легче. Он смел снежинки на пол, закрыл окно.

Она всё же написала. Значит, думала о нём.

«Может, ей просто нужна помощь. Да, помощь. Я могу помочь. А потом — всё. Ничего личного».

Ги закрыл глаза. За окном выл ветер, и хлопья снега бросались в стекло свистящими порывами.

— Нет, — сказал он в темноту. — Пусть помучается. Как я. Чтобы знала, как это — ждать. Ни ночи, ни дня.

Посмотрел на тёмный экран. Проговорил одними губами:

— Валерия, чёрт бы тебя побрал.

Положил телефон на стол. Зачем-то провёл пальцем по её имени на экране.

В темноте раздался его голос: «Wer jetzt allein ist, wird es lange bleiben».*

Ги нащупал холодный стакан, отпил, поморщился.

Потом закрыл лицо руками.

*Цитата из Рильке «Осенний день» «Кто одинок теперь, тот будет долго спать один»