Парни сели на соседний ряд, а я мысленно расслабилась. Люди здесь вели себя достаточно тихо, но мой учительский мозг на автопилоте всё отметил: в государственную школу лучше приходить в одежде, иной, чем в спортзал. И тут же себя одёрнула: «Отставить снобизм, Лера, не хватало ещё читать лекции о дресс-коде в среде канадских иммигрантов, выживающих на восемьсот долларов в месяц.»

В классе сменились преподаватели. К доске вышла тощая, суховатая женщина — типичная канадка, которую жизнь, кажется, выморозила досуха. Она отрывисто, как дробь дятла по металлическому столбу, затараторила что-то на французском, тут же прописывая цифры на доске.

— Мадам Мари Бушар, — коротко представилась она и ее пронзительный голос неприятно разрезал воздух.

«Мари… ага, — пронеслось в голове. — Нужно собраться, последний рывок перед окончанием этого дня».

Урок был скучным до зевоты. Мы хором повторяли цифры от одного до десяти, потом каждый писал на листочке свой номер телефона, произнося его вслух. Соседка-филиппинка рядом со мной сбилась на «семи», и мадам Бушар поправила её с таким видом, будто та совершила уголовное преступление.

Я быстро ввела в телефоне французские числительные, подписав их русской транскрипцией: «ун, дё, труа…». Переписала всё в тетрадь, ибо обзор на боковую доску мне закрывала одна из украинок, эмоционально что-то объясняя соседке и размахивая руками, будто отгоняя рой пчёл.

«Ладно, — подумала я, — что угодно. Главное, не о политике».

Просмотрела цифры дальше, вперёд — старая школьная привычка, от скуки.

Краем глаза ощутила движение. Кто-то сел рядом, тихо, массивно. Я не повернула головы. Вернулся сосед. Или не сосед? Какая разница вообще…

Я упрямо уставилась в тетрадь, дописывая «ди-сэт» (dix-sept, семнадцать). Зевнула, глядя в окно, а там была слякоть, это серое небо, прямо как здесь, в классе — везде эта тоскливая муть. Да уж, так скучно мне не было уже давно.

Откуда-то сбоку донёсся вопрос на английском, тихий, низкий:

— Вы знаете этот инструмент?

Это был не голос того парня, вообще иной тембр, да и голос такой спокойный, уверенный. Я стремительно повернула голову.

Рядом со мной сидел учитель, тот самый, гора в джинсовой рубашке, Ги, как было написано на его сине-сером бейдже. Он держал в руке смартфон и показывал мне фотографию, а его взгляд был внимательным, изучающим, но без давления.

— Это орган из местной церкви, — добавил он, как бы объясняя незаданный вопрос.

Я перевела взгляд на экран, ого, бывает же такое чудо — резной, деревянный, с ярусами труб. На мгновение эта картина полностью затмила унылый класс, пронзительный голос мадам Бушар и хлюпающую за окном слякоть.

— И где такая красота? — вырвалось у меня по-английски, потом вспомнила, что нужно говорить на французском, и начала судорожно рыться в тетради.

Он не поправил и просто продолжил на английском.

— Церковь Святого Лаврентия в Утремоне, недалеко отсюда.

Я посмотрела на него пристальнее, в глазах глазах было какое-то… узнавание? Неужели тоже музыкант? Мысль ударила такой отчаянной, безумной надеждой, что я не выдержала:

— А вы тоже играете? — спросила я, смешав французские и английские слова в кучу.

Он улыбнулся и эта улыбка была неожиданно тёплой, слегка смущённой и сразу сделала его лицо человечнее.

— Нет, но с детства мечтал. А вы?

Я кивнула, уже не в силах сдержать собственную улыбку. Гордость, давно забытая, тугим комком подкатила к горлу.

— Это моя профессия.

«Ну, конечно, — тут же подумала я. — Что он ещё ожидал услышать? Что я бухгалтер?»

Ги всё так же внимательно глядел на меня, и этот взгляд был на удивление спокойным, без привычного мужского сканирования.

— Внизу, в столовой, есть пианино, может, вы поиграете на нём когда-нибудь? Посмотрите, всё ли с ним в порядке.

«Да! Да, да, да!» — закричал внутри голос. Играть! Вырваться от этих скучных цифр, от этого утомлённого класса, который уже час повторяет, но так и не выучил. Снова почувствовать клавиши под пальцами, даже если это старое разбитое пианино в казённой столовой.

Видимо, эти эмоции проступили на моём лице так явно, что Ги ещё раз улыбнулся, уже чуть шире, и добавил, понизив голос:

— Можно играть в любой перерыв. Работайте сейчас, не буду отвлекать.

Он как-то слишком легко для своей комплекции поднялся и пошёл за мою спину. Почему не к доске? Странно. Я украдкой обернулась — учитель сел на заднюю парту, откинулся на спинку стула и стал наблюдать за классом, за мадам Бушар.

Ага, куратор значит, интересно.

Звонок окончания вывел меня из раздумий с таким треском, будто внутри что-то оборвалось. Я медленно собрала вещи, глядя, как остальной народ уже рванул к выходу.

Кто-то из латиносов предложил подвести на машине соседа-сикха, все остальные дружно, стайкой, пошли на остановку автобуса 110, и я двинулась за ними.

На улице слякоть хлюпала под подошвами, цеплялась за брюки. Весна, казалось, вот-вот явится на порог, почки уже набухли, но никак не решалась зайти, застряв где-то между надеждой и вечной канадской распутицей.

Я шла, а в ушах ещё звучал его спокойный голос: «Внизу есть пианино». И перед глазами стоял тот орган и его взгляд, такой констатирующий, как будто он просто увидел что-то знакомое и показал. «А, вы тоже из этой породы? Я узнал».

Это было больше похоже на внимание одного профессионала к другому и пусть даже в зачаточном, иммигрантском состоянии, а было куда ценнее здесь.

Я села в автобус, прижав к себе рюкзак с учебниками. Завтра я поиграю на этом пианино, а пока нужно было ехать домой, где меня ждали свои, совсем другие цифры — оценки детей, время на готовку и тихий вопрос в глазах мужа: «Ну как, научилась чему-нибудь?»

Этому «чему-нибудь» я не смогу дать имя, да и не буду.