Монреальский вагон метро мерно качался, за окном мелькали огни тоннеля. Ги сидел, прислонившись виском к холодному стеклу, и смотрел в пустоту.

День вымотал.

Новый преподаватель не поладил с группой, они написали жалобу. Ему пришлось разбираться с каждым отдельно — уговаривать, давить, убеждать. Жалобу забрали, даже благодарили потом, но выхолощенность была полная.

В кармане зазвучала мелодия, и Ги вытащил телефон, чтобы отключить звук. Посмотрел на входящие.

Письмо. От: Валерия.

23:27. Почти полночь. Она написала ночью. Через полгода. Он похоронил эту историю, зарыл и сказал себе: «Ничего не было».

И вот она вернулась.

Ги закрыл глаза. Прислонился затылком к стеклу.

Поезд качнуло.

Внезапно задрожали пальцы. Зажал телефон в кулак, сунул в карман — но трясло уже всё тело, от груди до колен. Сердце вдруг застучало как бешеное, стало трудно дышать, ртом ловил воздух.

На следующей станции он вышел, хотя остановка была не его. Прошёл к дальней скамейке, сел, упёрся локтями в колени. Нашёл какой-то пакет в портфеле, подышал в него.

Мимо шли люди, женщина с розовыми прядями спросила, всё ли в порядке. Ги поднял голову, кивнул. Женщина ушла.

Потом достал телефон снова. Просто чтобы убедиться, что письмо не исчезло, что это не мираж.

Оно было там.

Поезд ушёл. Платформа опустела, и остро запахло машинным маслом. Ги сидел, сжимал телефон, вдыхая эти пары, и смотрел на телефон, пока экран не погас сам.

…Впервые заметил Валерию в столовой. Она подошла и спросила, где её группа. Просто спросила, как спрашивают дорогу у случайного прохожего. Без игры в ресницы, без надежды, что задержится взглядом.

Ответил: «Не знаю». Чтобы посмотреть, что будет дальше. Обычно все задерживаются, начинают улыбаться, смеяться.

Она не задержалась. Просто повернулась к Жереми и повторила вопрос. Тот, конечно, рассыпался, взял за локоть, довёл прямо до нужных учителей.

Ги усмехнулся тогда. Но запомнил.

А в тот же день она пришла к нему на урок. Сама. Оказалась музыкантом, пианисткой, показала какой-то смешной номер около доски. Когда её сосед отлучился, Ги сел рядом — просто чтобы посмотреть. Показал фото органа, которое скачал там же, на уроке. Она улыбнулась вежливо, как учителю.

И это задело. Он уже давно привык к другому: что женщины смотрят с интересом, с жадностью, ищут его внимания.

Ги начал называть других учениц Валерией — специально, при ней, смотрел за реакцией. Испытанный приём. Она должна была дрогнуть, сбиться, хотя бы посмотреть с вопросом. Это работало всегда и со всеми. Даже местные, которые вообще реагируют на всё вяло, — и те откликались. Кто смехом, кто злостью. Или взглядом. Хоть чем-то.

А эта — нет.

Она смотрела на него как на вещь, на функцию. Хороший учитель — и всё.

Каждый раз, когда её взгляд проходил сквозь него, внутри что-то сжималось. К концу недели ловил себя на том, что злится на себя за эту слабость. Злится на неё. А потом уже не понимал, на кого.

Шум на перроне усилился, поезд приближался к станции. Ги протиснулся в вагон — людей было много, несмотря на полночь. Он смотрел вперёд, не видя ничего.

…С женой разошёлся за четыре года до этого. Она смотрела на него как на мебель — удобный, привычный. Говорила: «Ты много работаешь, Ги». А потом собрала вещи и ушла. Десять лет, двое детей — и она просто исчезла, будто его не существовало.

А потом появилась Валерия. В ней было то, чего не хватало ему: тепло, жизнь, она могла бояться, кричать. И не отдавать своего. Такая бы за него зацепилась и не отпустила.

Если бы обратила на него внимание. Но она не обращала. Никак.

«Она здесь никому не нужна, — думал Ги тогда. — А я могу ей помочь. Просто помочь человеку. Ничего личного».

Организовал для неё экскурсию. Знал — ей будет интереснее там, чем на пикнике.

Валерия отстала от группы, всё что-то разглядывала. У второго здания подошёл сам, начал рассказывать про кованых птиц на фасаде — на английском, чтобы она поняла каждое слово.

Она слушала, открыв рот. Глаза широкие, губы чуть приоткрыты — она видела то, что показывал. Потом спросила про флаги в метро, про стены с линзами — и Ги отвечал, не мог остановиться. Полчаса говорил только с ней.

Мир исчез.

Остались только её лицо и здания, которые он любил. Она оторвалась от группы, а он всё говорил и не хотел уходить.

Потом Валерия внезапно вздохнула. Её плечи напряглись, она сделала шаг назад. И эти её слова: «Спасибо, Ги, но вам пора к остальным».

Вежливо. Как учителю. Снова.

Кивнул, ушёл. Но внутри всё сжалось снова. Только что видел её настоящую — и вот ему пришлось уйти.

Как будто она не хотела этого внимания. Его внимания, Гийома Буша. Он сам ей давал это, просто так. А эта отказалась. Сама.

Он не понимал, почему.

И снова он начал называть других её именем. Громко, нагло. Она должна была слышать. И дать ему хоть какую-то реакцию. Хоть взгляд. Да или нет? Ничего. Даже когда он устроил скандал и весь класс шумел — она спокойно встала и сказала: «Учитель устал. Ошибся. Бывает».

Хороший ход. Но Ги стиснул зубы. Нет, он не ошибался. Просто на неё это не работало. Зашёл слишком далеко — и проиграл.

Тогда начал выжигать в себе нагрузкой, физикой, работой до изнеможения. Брал дополнительные часы, спортзал, проверку экзаменов — загонял себя так, что к вечеру валился с ног. И какое-то время это работало. Почти не думал о ней днём.

Но по ночам тело не слушалось.

Приходили эти сны.

Валерия сидела на диване в его квартире — нога на ногу, лодыжка обнажена, свет падает на шею, на ключицы. Смотрела прямо на него, не отводила глаза.

Он подходил, садился рядом — не как учитель. Её запах — тот самый, тёплый, сладкий, от которого у него внутри всё переворачивалось, — и она не отстранялась. Ги проводил пальцем по её запястью: её кожа была горячая, пульс бился под подушечкой.

Всё происходило само. Медленно, без слов.

Её пальцы — те самые, длинные, пианистки — ложились ему на шею, скользили по вороту, зарывались в волосы. Он чувствовал каждое прикосновение кожей, до мурашек, до дрожи. Её влажное дыхание было у его губ, и он уже не понимал, где его руки, а где её, — всё переплелось в одно.

Валерия откидывала голову, и он видел, как бьётся жилка на шее. Наклонялся, и в тот момент, когда его губы почти касались её кожи, когда тело переставало его слушаться и мир сужался до одного удара пульса — она поднимала голову.

И говорила спокойно, как на уроке:

— Ги, ты устал. Такое бывает.

Как пощёчина. Как «Ты не в себе, мальчик, иди отдохни».

Он просыпался.

В пустой квартире тишина. Влажная простыня сбита, его горячее тело ощущало прохладный воздух. А в ушах её голос — такой ровный, без эмоций, — он звучал снова и снова. Ги лежал, смотрел в потолок и презирал себя за то, что даже во сне она права.

«Это пройдёт, — говорил он этой темноте. — Я просто устал. Это не про неё. Это про меня. Мне нужно отдохнуть».

Но сны не проходили.

Они становились смелее, ускорялись, обнажались. Он больше не мог спать, приходилось менять бельё.

А она даже не знала.