Семья решила пока повременить с переездом. Новости пришли как всегда внезапно и россыпью.

Моего Георгия повысили за боевые заслуги перед канадским работодателем и теперь у него в подчинении пара индусов, пара афроамериканцев, несколько то ли хорватов, то ли сербов, и один канадец. Интернационально, да.

Дети пока не захотели менять ужасающий канадский снег на пески Дубая, и все из-за друзей.

Младшие ныли как не в себя:

— А как же Кейт и Марго без меня? Они же умрут от скуки! — спич от Софии.

— А моя футбольная команда? Я же там капитан! Они же без меня всё завалят! — это уже Марк.

Ваня всё же не сдал математику, но ухитрился договориться и пройти этот же курс осенью, поэтому «приехать, мама, никак». Сейчас усиленно зубрит интегралы или что там сейчас зубрят. Я уже не вникала, ибо как по-другому научиться самостоятельности, как не на своих ошибках?

Короче, семья снова перестроилась, но все дружно уверили, что через год точно, потому что Кейт улетает на Азорские острова, Марго тоже куда-то переезжает, и тогда София будет свободна. Маркуша клятвенно уверил, что за год разберётся с футболом.

А муж, ощущая поддержку собственных детей, сказал, чтобы я не волновалась, всё под контролем, он справится, и через год все, как штыки, будем в Дубае.

— Ну через год так через год, — сказала я экрану телефона. — Главное, чтобы к тому времени Дубай не стал моим единственным мужем.

.. Вечерами после работы было слегка одиноко.

Да, Дубай был великолепен, но почему-то именно сейчас, по ночам, начала всплывать эта мутная история с Ги. Я ворочалась в постели и никак не могла понять логику. Если взрослый мужчина пятьдесят лет, учитель, язык подвешен, делает такие грандиозные знаки внимания — ну явно за этим стоят чувства, но тогда, почему всё время молчал и не прикасался? Не любил, получается. И тогда, зачем этот цирк с именами, схемами, зелёными шляпами и «вуаля»?

Я вставала, начинала звонить своим в Канаду. Разница восемь часов, тут глубокая ночь, а там вечер, и мы говорили на голосовом, ибо в Дубае видеосвязь строго запрещалась. Дети рассказывали свои истории, муж то шутил, то просил рассказать про работу, и как-то понемногу я успокаивалась и засыпала.

Но на следующую ночь всё повторялось.

…На работу, как и остальных учителей, меня подвозил школьный автобус, он останавливался около виллы ровно в 5:43. Я уже при полном параде должна была ждать там без опозданий, Дубай не прощает, когда ты опаздываешь к деньгам.

Я вваливалась в кондиционированную прохладу автобуса, брала кофе, садилась к окну на шестом ряду и проваливалась в дрёму ещё почти на полтора часа. За окном проплывали пальмы, виллы, мечети, снова пальмы, иногда дорогие спорткары и почти всегда этот безбрежный песок.

Ровно в 7:20 мы прибывали на стоянку школы, шли за своими бейджами, регистрировались и рассасывались по своим аудиториям. Уроки начинались в 7:30 и длились до 15:30.

Восемь часов музыки, а? Восемь часов объяснять детям, что такое ритм, хотя у половины из него нет даже намёка и эти бесконечные, как дубайские пески, британские отчёты.

Они писались, казалось, всему миру: родителям каждый день, разным школьным комиссиям кратко, но по их специфике — защите детей или что-то медицинское раз в неделю. Далее начальнику раз в месяц, школе как планы на день, неделю, месяц, год, и после всего, казалось, что я приехала не к бирюзовому морю, а к морю их кошмарной бюрократии.

Работы было много, единственное, что поменялось — это красивая картинка за окном и неожиданно много появилось времени для себя самой, которое абсолютно некуда было девать.

Через неделю я поймала себя на мысли, что время для себя штука весьма необычная, что роскошь вообще не плохо, она здорово украшает жизнь, отвлекает от грустных мыслей.

И вообще.

Дубай вытеснил всё лишнее, оставил только то, что работает, что платит и что дышит здесь и сейчас.

Но спала всё равно плохо.

На что решила как-то пожаловаться русскому коллеге на часовой перемене.

Слава такой же музыкант, только ведёт музыку у старших детей. Высокий, лысоватый, с вечным выражением лица «я всё видел, меня не удивить». Мы пересекались в учительской, иногда обедали вместе, обсуждали, почему у местных шестиклассников нет чувства ритма и куда делся последний нормальный кофе.

В тот раз мы сидели под фонтанами во время большой перемены, и я спросила его, как он спит.

— Не очень, — Слава покачал головой. — Здесь в воздухе мало кислорода. А что? — он подозрительно посмотрел на меня. — Ты же мне не спать предлагаешь, а то я счастливо женат.

— Я тоже, кстати, но тоже не могу уснуть. Может, кислорода мало, не знаю, ворочаюсь мысли лезут.

— Какие мысли?

— Да так, — я отмахнулась. — История одна дурацкая из прошлой жизни.

Слава помолчал, жуя бутерброд, а потом сказал:

— Ты, наверное, без семьи тут?

— Ага.

— И я тоже, жена только через полгода приедет, докторантуру заканчивает. — Он вздохнул. — Я по ночам на велосипеде катаюсь до двенадцати, зато приезжаю и сплю как младенец.

— Прям до двенадцати? А потом в 5:43 на автобус?

— Прям и на автобус мне к 5:32, мало сплю, да, зато крепко. Хочешь со мной покататься?

— А велик где взять?

— У моего соседа есть, он купил, но редко катается, могу тебе завтра привезти.

— А не опасно ночью? У нас в Канаде после десяти вечера лучше не гулять. Бездомные там, фрики разные.

Слава усмехнулся:

— Валерия, Дубай — это самый безопасный для женщин город на Земле, даже ночью, здесь же нет ни бездомных, ни фриков. Это мне следует опасаться, чтобы ты меня не посадила за неправильный взгляд, и меня потом не депортировали.

Я засмеялась.

— Ладно, раз так, давай попробуем.

..Ночи в Дубае оказались такими же безопасными, как дни, факт. Везде камеры, каждые два метра фонари, эта полиция на «Ламборгини» и, в целом, гораздо прохладнее, +26 вместо +37. После десяти вечера местные женщины в чёрных абайях и мужчины в белых балахонах только просыпаются и вываливаются на улицу вместе с оравой детей, гулять, да.

Слава подъезжал к девяти вечера к моей вилле, мы делали разворот и ехали рядом по велосипедной дорожке вдоль моря.

Потом сворачивали с неё и какое-то время гоняли в темноте по пескам, чтобы сократить путь. Слава впереди, я сзади, уперевшись взглядом в его сигнальные фонари.

Мы пересекали часть пляжа и сворачивали прямо на общественную дорогу, где очень удачно была жёлтая полоса примерно полтора метра от кромки до основного потока машин. Там мы ехали гуськом ещё минут двадцать до следующей велодорожки: удобно, безопасно, что сказать, дубайцы продумали всё.

Сначала молчали, потом, понемногу, начали говорить о всякой всячине.

На третью ночь я спросила, как он познакомился с женой.

— В консерватории, в Екатеринбурге, — сказал Слава. — Она на вокале, я на фортепиано, мы же ездили на конкурсы в Италию, Бельгию, брали места, а потом как-то закрутилось всё, уже пятнадцать лет живём.

— Круто.

— Ага, только первые лет десять её родители меня на дух не переносили.

— Это почему?

— А потому что музыкант. Кто такой музыкант? Это бомж с дипломом, а им бы нефтяника какого или айтишника. Ты же знаешь, пианист- это человек, который будет всю жизнь где-то там играть, а семью кормить нечем.

Я засмеялась, чуть не наехав на бордюр, и почему-то, некстати, вспомнила свою свекровь.

— И ты что?

— Что? Я разозлился и нашел работу здесь. Теперь высылаю им их трёхмесячный бюджет раз в месяц, все разговоры затихли сразу же.

— Прям раз в месяц?

— Прям. Зять-музыкант вдруг стал кормильцем, живой нонсенс, а тёща даже моё фото увеличила и повесила в коридоре, наверное, молятся, чтобы я не уволился.

Я снова засмеялась, какой же юморной человек, а?

— А сам как? Не хочешь домой?

— Хочу, но пока так. Приезжаю на каждые каникулы раз в три месяца.

— О, — сказала я. — Значит, это не на год эта горячая тюрьма, и каждые три месяца будет послабление.

— Типа того, а ты?

— А я своих в Канаде оставила, муж и трое детей. Тоже раз в три месяца, наверное, теперь.

— Тяжело?

— Только начали, пока терпимо.

Мы доезжали до бухты Дубай-Марины, делали почётный круг вдоль трёхъярусных яхт, каждая была произведением судоходного искусства, необычно. Недолго сидели на пирсе, давая отдых ногам, смотрели на яркие прогулочные катера, каждый размером с одноэтажный дом, а потом брали велосипеды, разворачивались и ехали обратно.

На пятую ночь поймала себя на том, что всё это время не вспоминала Ги.

Я просто крутила педали, дышала тёплым воздухом и слушала, как Слава рассказывает про сына, который хочет стать барабанщиком, и дочь, которая играет лучше него.

— Представляешь, — говорил он, — она в свои девять лет играет «Подснежник» Чайковского. Я такое только в тринадцать еле выучил, генетика, блин, работает.

— Или ты просто плохо учил.

— Или я просто плохо учил, тоже вариант.

Мы засмеялись.

Когда я возвращалась домой, скидывала кроссовки и падала в кровать, сон приходил сразу.

Никаких мыслей, ноль вопросов. Слава оказался прав, спала как младенец.

Но что-то всё же было не то.