Замерев около аудитории 27, я вдруг вспомнила. Мозг, наконец-то прорвавшись сквозь туман адреналина, выдал чёткую команду: «Документы, подтверждение адреса, выписка со счёта. Их же надо было сдать в администрацию ещё до уроков».

Я развернулась и побрела обратно вниз, в тот самый холл, откуда только что сбежала. Очередь к окошку администратора была плотной и в ней выделялись две девушки — яркие, тонкие, как тропические птицы, в потрясающих афрокосичках с разноцветными бусинами. Они что-то живо и громко выясняли у служащего на ломаном, напористом английском.

Я встала позади, стараясь быть невидимой, и поневоле стала слушать.

Речь шла о пособиях, о доплате для иммигрантов с детьми до трёх лет. Администратор, утомлённый мужчина с седыми висками, пытался что-то объяснить, размахивая руками в такт своей речи, будто отбивая ритм этой бюрократической румбы.

— Но ведь да, но нужна форма A-38, подписанная вашим соцработником и центром дошкольного развития! — он уже почти шипел, отчаявшись донести мысль.

Девушки переглянулись, закивали с видом полного понимания и тут же задали тот же самый вопрос, сформулированный иначе. Диалог явно зациклился. В воздухе висело взаимное раздражение, приправленное абсолютной невозможностью друг друга покинуть — они нуждались в ответе, он был обязан его дать.

Над головой прозвенел резкий, требовательный звонок, начиналась новая пара. Сердце ёкнуло: «Опоздать на первый урок?» Но инстинкт выживания, уже отточенный за эти недели, прошипел: «Решай проблемы по мере поступления: сначала документы, без них всё может рухнуть, потом остальное».

Наконец, после долгих препирательств, администратор выдохнул:

— Ладно, да, небольшая доплата, но только когда принесёте все документы!

Девушки, сияя победоносными улыбками, отошли, победно лязгая бусинами в косах. Мужчина тоже ушёл.

Моя очередь была следующая. За другим столом стояла худощавая женщина со славянским лицом и долго объясняла на смеси английского и русского, что у неё работа, которая начинается в 4:15 утра и заканчивается в 9:15 и можно ли ей сделать исключение и приходить ко второй паре.

«Кошмар, четверть пятого утра, и это начало».

Я вздохнула, и сразу вспомнила мой первый опыт в гипермаркете «Волмарт». «Тише, мы все работаем, все как проклятые здесь, и она тоже».

Администратор ещё что-то спросила и, услышав ответ, попросила принести документы с работы. Женщина устало кивнула и начала спрашивать что-то про проездной. Какие документы нужны для этого?

«Проездной? И школа может оплатить его? Это было бы неплохо, нужно уточнить ещё и это».

Администратор долго объясняла ей, а в конце выдала бумажку и махнула мне рукой:

— Заходите.

Я зашла и молча протянула папку с заранее подготовленными бумагами: копия паспорта, копии оплаты воды и тепла за полгода, письмо от банка, выписка из обеих школ детей.

Администраторша, эта строгая женщина в очках, бегло просмотрела их и ткнула коротко подстриженным ногтем в выписку со счёта.

— Нет, не хватает войд-чека, сегодняшнего.

Я озадаченно посмотрела на неё.

— Простите? Но эта выписка недавняя… — я попыталась возразить, показывая на дату недельной давности.

— Нет, нет, нет, — она зажмурилась и покачала головой с видом человека, тысячу раз объяснявшего азбучные истины. — Войд-чек — это выписка из банка сегодняшнего дня, дата сегодняшнего числа. Понятно? Принесёте завтра.

В голове мгновенно выстроился идиотский маршрут: завтра к 8:30 сюда, но банк открывается в 9:30. Значит, сначала сюда, потом в банк, потом снова сюда, пропуская первые пары… Лабиринт без выхода.

«Ага, завтра, — уныло подумала я. — Что же, ладно, разберемся».

— Хорошо, — глухо сказала я, вставая. — Спасибо.

«Проездной, котик, не забудь», — мелькнула запоздалая мысль.

— А вы могли бы выдать мне список документов для оформления помощи на проездной?

Администратор кивнула, не глядя, взяла нужный листок и сунула его мне, как горячую картошку.

— Все документы нужно принести ко мне в течение ближайших двух дней, чтобы успеть получить номер. Потом отзвоните по телефону внизу, — она ткнула в нужное место, — съездите на станцию и заберёте свой проездной. В неделю бесплатно десять поездок, остальные пять — со скидкой в сорок процентов. Больше пятнадцати в неделю — полная оплата, но нужно звонить и подтверждать, что вы у нас учитесь, каждые шесть недель, а иначе отменят автоматически.

Я ещё раз поблагодарила и вышла.

«Целый квест с этим проездным. Столько всего сделать ради экономии ста двадцати долларов в месяц. Ладно, очень удачно, что я пришла сейчас и встретила эту женщину».

Посмотрела на листок — из нового нужно донести только договор аренды, отлично.

Я развернулась и понеслась по лестнице на второй этаж, почти не чувствуя ног. Хотя бы на три часа забыть, что ты — ходячий пакет документов, вечно в чём-то недостаточный. Приоткрыла дверь аудитории 27 и заглянула в щель.

У доски стоял человек, тот самый, у которого я в столовой спрашивала о А1-6. О таких в первую очередь говорят: «огромный». Высокий, широкий в плечах, солидный, лет пятидесяти и не толстый, а именно большой, как гора в джинсовой рубашке. Он что-то объяснял на французском, чётко выписывая мелом на доске буквы. Голос был низкий, спокойный, без лишней экспрессии, так свойственной всем местным.

Быстро окинула взглядом класс. Картина радикально отличалась от той, что я только что покинула, тут царила сосредоточенная тишина. Филиппинки сидели, подобравшись, с карандашами наготове. Китайцы на первой парте разложили перед собой папки с такой геометрической точностью, будто готовились к аудиенции у императора.

Несколько загорелых, смуглых парней, на вид из Латинской Америки. Тот самый сикх с величественной чалмой занял место в первом ряду, его длинные усы свисали почти на учебник. Несколько серьёзных, длинноволосых девушек-индусок.

И, облегчение, всего лишь пара «наших», но с первого взгляда было видно: они здесь не для того, чтобы создавать клуб. Одна женщина лет тридцати что-то быстро конспектировала, а вторая, немного постарше, смотрела в учебник с выражением глубочайшей озадаченности. С ними можно было жить.

Я попыталась войти как можно тише. Здесь, я уже поняла, ценится невидимость. Опоздал — прокрадись к своему месту так, будто тебя и не было и никакого вторжения в общее пространство. Но мой рюкзак, вечно чуть перекошенный, предательски зацепил за спинку стула у двери. Скрип, громкий в этой тишине, прозвучал как выстрел.

Несколько человек обернулись. Учитель тоже прервался и посмотрел на меня, его взгляд был вопросительный, но без раздражения.

Я не улыбалась и даже не пыталась ибо их французская истеричная улыбка вызывала у меня физическое отвращение. Оглядев ещё раз класс, сказала на ломаном французском, что меня направили из группы A1-6, и спросила, можно ли сесть.

Он кивнул одним коротким движением головы, никаких лишних слов.

Я оглядела класс в поисках свободного места — все занято, хотя… в среднем ряду сидел афроамериканец, накачанный, в модной обтягивающей безрукавке, с цветными дредами на голове. Он занимал парту один, хаотично раскидав свои книги и ручки на соседнее место. «Ох, — мелькнула мысль, — лишь бы не мешал учиться». Я кинула ещё один беспомощный взгляд по сторонам — авось в углу есть место? Нет, все занято.

Ладно, что уж. Я надела свою самую серьёзную маску, это выражение лица, которым сама встречала опоздавших на уроки фортепиано в прошлой жизни.

Подошла и, указывая на свободный стул рядом с ним, спросила по-английски, уже тише:

— Это место свободно?

Он посмотрел на меня и взгляд был нейтральный, без агрессии.

Покачал головой: нет, не занято.

— Спасибо, — выдохнула я и устроилась рядом.

Класс уже давно развернулся обратно к доске. Здесь внимание, как я заметила, было мимолётным, никто не пялился, не шептался, здесь работали.

Я увидела, что у всех на столах стоят таблички с именами. Быстро вырвала чистый лист из блокнота, написала крупными печатными буквами: «VALERIA» и поставила домиком. Вот она, моя новая идентичность в этом микрокосме.

Учитель вывесил огромный лист ватмана на доску.

— Напишите «привет» на вашем родном языке, — сказал он по-французски и жестом пригласил первого желающего.

Пошла волна. Кто-то писал «Hello», кто-то «Hola», кто-то иероглифы, а мой сосед вывел размашистое «S’up» и вернулся на место, явно не желая быть в центре внимания.

Моя очередь. И я вдруг задумалась: на каком, собственно, родном? Русский? После утреннего — нет. Белорусский? Я родилась в Минске и как там «привет»… Ага. «Прывітанне».

Вышла, аккуратно вывела буквы и от избытка чувств, чтобы как-то смягчить возможную негативную реакцию (хотя в этой группе, кажется, никому не было дела до политики), добавила сбоку смайлик.

Раздались лёгкие, доброжелательные аплодисменты, такие не громкие, искренние. Я застыла на секунду. О. Круто.

Последний раз мне хлопали лет шесть назад, после камерного концерта в музыкальной гостиной в Дубае. Гости в белых дишдаша́х аплодировали учтивыми ладошками, а тут — филиппинки, латиносы, сикх… Ухмылка сама поползла на лицо.

«Какой подъём карьеры, — подумала я. — С концертных залов Ближнего Востока — к ватману в иммигрантской школе Монреаля». Но… было приятно, просто приятно.

Потом началась игра: нужно было без слов показать свою профессию. «Ничего себе методика, — подумала я, — прямо „крокодил“ какой-то».

Класс внезапно оживился.

Угадывали: медсестра (девушка изобразила укол), продавец (почти все мужчины показывали, как сканируют товары на кассе), бухгалтер (китаец энергично стучал по воображаемой клавиатуре), домохозяйка (филиппинка показала, как моет пол) и снова продавец. Учитель прописывал каждую профессию на доске, класс дружно повторял.

Когда очередь дошла до меня, я встала. Присела на воображаемый стул, положила руки на невидимые клавиши и начала «играть». Сделала серьёзное лицо, потом изобразила, как беру сложный пассаж — и «сфальшивила». Я скривилась, покачала указательным пальцем, как дирижёр, делающий замечание оркестранту: «Но-но, играй получше».

Класс взорвался смехом, и кто — то выкрикнул на английском:

— Пианистка! Учитель музыки!

— Да! — кивнула я, улыбаясь уже по-настоящему, и пошла на своё место.

На секунду я поймала взгляд учителя. Он смотрел на меня как на коллегу, который только что блестяще провёл мини-урок. В его глазах мелькнуло одобрение, такой быстрый профессиональный кивок и снова никакой улыбки.

Я села, и эйфория от удачного выступления потихоньку стала спадать, а класс учился дальше.

В конце второй пары я заметила, что мой сосед, тот самый накачанный парень в модной майке, куда-то исчез, его стул стоял пустой. «Странно, — мелькнула мысль. — Но в этой группе, кажется, странным было бы как раз обратное — если бы все сидели смирно».

На перемене я осталась сидеть, перелистывая новый учебник. Ко мне подошла одна из филиппинок и начала на английском.

— Ты классно показала, — сказала она с милой улыбкой. — Я Мария.

— Я Валерия, приятно познакомиться, а как зовут учителя?

— Гийом, он сказал, можно коротко Ги.

— Спасибо.

Больше мы ничего не сказали, но этого было достаточно, меня приняли без войн и споров, просто как пианистку, которая неудачно сыграла пассаж на несуществующем рояле.

Я посмотрела на дверь, в которую вышел мой сосед, а потом на доску, где ещё красовалось моё «Прывітанне» со смайликом. Здесь было тихо, нормально, и, возможно, даже хорошо.

И тут прозвенел звонок на третью пару. Дверь открылась, и пара латиносов вернулась на свои места. От них пахло свежим воздухом и… сладковатым дымком. Ага, то самое запрещенное вещество, которое уже давно легализовали в Канаде. Что ж, у каждого свои способы пережить триста шестьдесят часов французского.