Я так и не сказала Катрин, что улетаю, просто не успела.

Она врывалась в класс уже после звонка и сразу запускала урок на полной скорости и уходила так же стремительно, всегда первой, с видом человека, у которого за дверью ждёт личный самолёт. Я со своим сипящим бегом физически не могла её перехватить.

Зато мы с головой ушли в новый проект — сочиняли песню на французском под мелодию Эдит Пиаф. Задача была: впихнуть в ритм хоть какой-то смысл и получалось так себе, но весело. Я окончательно прописалась у доски: приходила, роняла вещи под свою первую парту и сразу перемещалась к писательскому посту.

Катрин назначила меня главным стенографом-ассистентом. Я писала даты, варианты строчек, стирала, обводила кружками нестыковки в ритме, подбирала синонимы, когда у нас кончались рифмы на «-уар». Работа полностью захватила меня, выдергивая из липкого болота ожидания и нелепых догадок.

К концу недели Ги так и не появился — ни на горизонте, ни в столовой, ни в виде слуха, никак, просто испарился.

И вот в пятницу, перед большой переменой на обед, я, скрипя зубами, отпросилась (точнее, отписалась) у второго преподавателя за полчаса до звонка.

Сначала зашла в администрацию, протянула свой блокнот.

«Месье Ги сегодня работает?»

Женщина за монитором кивнула, не отрывая глаз от экрана, как будто я спросила не «где Ги», а «есть ли кислород в атмосфере».

Отлично, я терпеливо и молча ждала целую неделю, но нет, больше ждать было нельзя, надо было было что-то делать — завтра уже самолёт.

Несмотря на все мои домыслы и леденящие подозрения, мне всё же хотелось просто поблагодарить, подойти, пожать руку и сказать этому странному человеку: «я всё видела, впечатлилась, да, но улетаю».

С собой у меня был белорусский зефир — муж вчера купил в русском магазине здесь, в Монреале, специально для этого случая — два аккуратных, индивидуально упакованных бело-розовых облака.

Восхождение на Эверест (он же второй этаж) растянулось на пятнадцать минут. Руки тряслись, ноги подкашивались, но я, мужественно отдыхая на каждой ступеньке, уговаривала себя: «Завтра будешь тащить чемодан на двадцать три кило по аэропорту, считай, это генеральная репетиция».

Добрела, нашла его кабинет.

Загодя в блокноте вывела одну-единственную тщательно выверенную фразу: «Я видела ваши усилия, ценю их, спасибо»

Двусмысленно? Ещё как, зато универсально.

Подходило и для «спасибо за перевод», если это он, и для «спасибо, что училась у вас раньше», если это, всё же, не он.

Но, по сути, слова уже были не так важны, а мне нужно было увидеть его реакцию, не знаю, удивление, смущение, холодная вежливость, паника. Её можно было бы разложить на атомы и наконец, впустить хоть каплю ясности в эту абсурдную историю.

Дверь была полуоткрыта.

Сердце колотилось, как отбойный молоток. Постучала — тишина, может, не слышит? Постучала ещё раз — уже мелодией «Калинки-малинки», на всякий случай, если он вдруг окажется русским патриотом. Ничего.

Не выдержала, приоткрыла, просунула голову внутрь — пусто.

Дверь открыта, а его нет? Может, ещё в классе? Метнулась в его класс напротив, а он был просто закрыт на ключ.

Что прикажете делать? Сидеть у двери, как бездомный щенок?

Я не придумала ничего лучше, чем устроиться на подоконнике в конце коридора — оттуда открывался отличный обзор. Накинула шарф, как это делают наши мусульманки, превратившись в подобие призрачного монаха-наблюдателя, и уткнулась в учебник. Через щель между шарфом и книгой было видно всё: и кабинет Ги, и дверь класса.

Он же точно в школе, значит, должен появиться.

Сидела, смотрела в книжку и думала: какая же всё-таки интересная история приключилась, то ли романтическая, то ли административная, то ли детективная.

В конце концов, чего он от меня бегает?

Сделал грандиозное, почти невозможное дело, так подойди и скажи честно: «Валерия, вам было нехорошо, но я в вас верю. Вы подпадаете под специальную программу поддержки, теперь учитесь на B1, и не волнуйтесь, вы мне ничего не должны».

И всё! Просто же, и зачем эти тайны, исчезновения, тотальное молчание?

Прозвенел звонок, из соседней аудитории начали выходить люди. Я дождалась учителя — того самого араба Хусейна, который говорит по-русски, моего спасителя на экзамене у Ги.

Неловко соскочила с подоконника. Э-эх! Правая нога одеревенела, и я вначале чуть не упала. Удержалась за стенку, медленно подышала ибо сип уже подступал к горлу.

Потом, не торопясь, прихрамывая, зашла в класс.

Хусейн собирал какие-то бумаги, явно торопясь на обед. Я подошла к столу, показала на горло и написала в блокноте: «Ищу Ги, не видели? Его бывшая ученица просила передать привет из Беларуси». Помахала зефиром около его носа.

Хусейн закачал головой, улыбаясь.

— Утром он был, а что, его нет в кабинете?

Я энергично замотала головой, писать уже надоело до чёртиков.

А Хусейн подмигнул мне и сказал:

— «Привет» можете мне оставить, я передам.

Э, нет уж, знаю я эти «передачи» — съедят всё до крошки, а потом вернут только обёртку: «Вот, тебе твоя бывшая ученица передала, было очень вкусно».

Я быстро написала: «Она просила лично в руки».

Он вздохнул, всем видом показывая, что ему пора, и сказал:

— Тогда ничем не могу помочь, надо бежать на совещание.

А потом, без перехода, как будто мы обсуждали погоду:

— Хотите кофе? Внизу ребята из Африки варят отлично, можем пару минут посидеть.

Ого, вот как, даже на кофе зовёт? А совещание уже побоку, получается? Я даже не сдержала кривой улыбки, может, правда пойти, внизу кофе был отличный.

Но как это будет выглядеть? Он говорит, я пишу — живой, аналоговый WhatsApp. Я затрясла головой, рассмеялась — снова вырвалось это странное карканье — и ткнула пальцем в горло, потом в блокнот.

Он улыбнулся шире:

— Я тоже быстро пишу, ну так что, хотите?

Вот же даёт… Я бы пошла, этот живой, улыбчивый человек отлично развлёк бы меня в последний школьный день, и можно было бы ненароком выудить немного информации о коллеге.

Я метнулась взглядом по коридору в последней, почти отчаянной надежде — не мелькнёт ли знакомая тень?

Хусейн явно заметил мои метания и мягко сказал:

— Хорошо, тогда ждите Ги, он сегодня, как я вижу, везучий.

Взял меня за локоть, аккуратно вывел из аудитории, закрыл дверь и ушёл, помахав мне на прощание связкой ключей.

Вышло даже трогательно.

Я запоздало подумала, что надо было сказать ему про Дубай — пусть передаст Ги, но бежать было уже поздно, да и сил не было.

Ладно. Я снова поплелась к своему подоконнику, обкрутилась шарфом, уставилась в окно.

Нет, ну где это видано? Учитель переводит студентку без экзамена, рискуя всем, а сам от неё потом бегает, как провинившийся школьник от директора. Идиотизм полный.

Мне надоело сидеть. Жёсткий подоконник, пыльное стекло в паутине, а за окном — прекраснейший сентябрь, «индийское лето» в полном разгаре. Это солнце, зелень, целая жизнь, в которой не нужно разгадывать мотивы странных мужчин в пиджаках.

Я прицелилась и спрыгнула вниз.

Значит, не судьба, может потом, после Дубая, когда вся эта пена непонятной тайны осядет и станет просто забавной историей для рассказа за бокалом вина. Может, я вернусь, а пока — Дубай.

Я развернула зефир, откусила один розовый купол — приторно и абсолютно бессмысленно, как и всё это ожидание.

Достала второй, подумала, может, все же, оставить его на столе в его кабинете, а потом некстати вспомнила лицо Аарона с кофе в тот день. Нет уж, не оставлю.

Решительно запихнула вторую зефирку в рот, добру нельзя пропадать.

Тем более, если оно прилетело из такой далёкой Беларуси сюда, в Монреаль.