Мои светлые идеи насчёт школьного расследования наткнулись на пошлую прозу жизни — я физически не могла говорить. Ни слова вообще, даже простое «да» вываливалось вначале нервным полухрипом-полувоем, от которого незнакомые люди почему-то дёргались, как от скрежета по стеклу.

Первой на пути встала Амбре, наша прошлая учительница-филиппинка. Я попыталась поздороваться, а она посмотрела так, будто видит меня в первый раз. Потом всё же кивнула и ускакала по своим делам.

Ну вот, даже лица моего не помнит. Прекрасное начало.

Вторая была Киранжит, наша длинноволосая студентка-индуска. Вчера, во время моего яркого выхода, её не было — приехали родители из Индии, пара каких-то сестёр непонятно по какой линии и ещё куча народу. Она удивилась, увидев меня.

Ещё бы, я тоже удивилась не меньше, но мне даже вида подать было нельзя.

Кира спросила, как прошёл экзамен, и я с чистой совестью написала в блокноте: «Не хочу даже вспоминать».

Она кивнула с пониманием и сказала, что Рози о тебе вспоминала и постоянно ставила пропуски со словами: «Я не допущу безнаказанности». Даже когда она, Кира, пыталась робко вставить, что Валерия была на первых занятиях утром и вот только недавно ушла… Я впечатлилась.

И тут же спросила, как всё прошло у неё самой. Кира сказала, что сдала около восьмидесяти процентов в целом.

А вот группа не очень, большая часть не пришла вообще. Естественно, каждый притащил липовую справку от доктора, и они, бедолаги, взяли этот курс ещё раз в надежде, что дадут другого препода. Но Рози, эта проницательная женщина, заметила, что на каждый урок ходит ровно пять человек, и это её, видите ли, взбесило. Она пошла (точнее, поехала) в администрацию, чтобы этот повторный курс снова взять себе.

Да уж, вот просто вляпались все. Я нарисовала в блокноте ужасающий смайлик.

Хотела многое ещё спросить, но… этот грёбаный голос и дурацкая писанина сильно замедляли любую коммуникацию.

Кира после своих восьмидесяти процентов уже тактично поглядывала в сторону коридора.

Ладно. Хотя бы ясно, что это точно не Рози, не Амбре и не Элен с её последней злобной отповедью. Ну и, конечно же, не Аарон. Неплохо для начала. Минус четыре подозреваемых.

Я медленно, чтобы не кашлять, зашагала в сторону класса.

Урок с мадам Катрин был просто сказкой для перетренированной преподавательской души. Она выдавала такие методические находки, что я, не теряя времени, принялась их записывать, раз уж так совершенствуюсь в стенографии.

Её интересная находка — диалоги в стиле «продолжи строчку». Она задаёт первую реплику, кто-то её продолжает, и так дальше по кругу через весь класс. Нужно было не просто понять, что тебе сказали, а помнить всю цепочку сначала, чтобы не повторяться.

В итоге получался почти сюрреалистический рассказ о работе мечты. Я писала свою реплику заранее и в нужный момент просто выставляла её как плакат. Катрин разрешила мне писать остальные реплики на доске, так было проще всем.

В перерыве я подошла к её столу и, уже привычно показывая на горло, вывела в блокноте: «Были ли случаи, когда студентов переводили без экзаменов?»

Катрин улыбнулась, словно я спросила про полёт на Луну.

— Нет, такого ещё не было, но, может, вы будете первой? — сказала она.

От шума в ушах я не до конца поняла: она сказала это в прошедшем или в будущем времени. Вцепилась в неё дальше и написала: «А теоретически, могут ли перевести вот так, без экзаменов?»

Катрин задумалась, постучав карандашом по столу.

— Теоретически… да, могут дать место, если было больше девяноста пяти процентов посещения, и если ваш текущий куратор порекомендует вас как выдающуюся ученицу. Но всё равно должны провести хотя бы устный тест и зафиксировать его в системе.

Потом она пристально посмотрела на меня и спросила:

— А вы почему спрашиваете? Не любите экзамены и хотите попробовать перейти без них?

Я написала: «На всякий случай».

Катрин улыбнулась ещё шире.

— Мы можем попробовать, если вы хотите. Но должно быть только три пропущенные пары, то есть один-единственный день, когда вас нет в школе.

Я посмеялась, вернее, прокаркала что-то хриплое, а учитель странно дёрнулась, и я быстро от неё отошла, нарисовав смайлик.

Да… Картина становилась всё запутаннее. У меня не было девяноста пяти процентов посещения и был текущий куратор, который методично отмечал каждый мой трёхнедельный пропуск в журнале.

Я пошла в столовую, почему-то именно там, среди шума и гама студентов мне думалось лучше. Прошла мимо автомата с кофе, взяла себе стаканчик и села за стол сбоку.

Итак, что мы имеем? Четверо прошлых кураторов, у которых была хоть какая-то возможность сделать этот перевод, и они точно этого не сделали.

Официальный ход без экзаменов — нет, не хватает условий. Ошибка чиновника — мимо, слишком мало для такого глобального шага, отпадает компьютерный баг по той же причине. Нужен дубляж документов в разных независимых системах, как сказал Ваня.

Остаётся человеческий фактор.

И что из этого следует? Следует весьма неординарная вещь.

Кое-кто, имея доступ к документам, продираясь сквозь все возможные бюрократические канадские препоны, даже не имея ни малейшего легального шанса на это в виде грантов, вывел весьма среднего студента из мрачной пещеры небытия в повторном А3 с Рози к светлому будущему в В1 с Катрин без экзаменов и необходимого минимума посещений. И даже без нужных документов.

…Невероятно.

Я упрямо сидела в столовой уже почти тридцать минут после звонка на урок со смутной надеждой встретить там Ги. Его я не видела ни разу с тех самых страстных взглядов в столовой, ни в коридорах, ни у автомата с кофе, ни здесь, в столовой. Будто испарился.

Может, безвылазно сидит у себя в кабинете и ждёт, когда же я примчусь к нему с реверансами? Так может, и пойти?

Я мысленно усмехнулась. Отлично! Прелестная картинка вырисовывается. Я полчаса с сипом и хрипом поднимаюсь по этой тупой двойной лестнице, уже задачка на пять с плюсом. Ну, допустим, каким-то чудом удастся доползти до его кабинета.

И что?

Этим каркающим голосом спросить: «Уважаемый Ги, вы случайно не переводили меня на уровень выше без экзаменов?» Это если будет голос.

А если нет, то что? Совать ему прямо под нос мой блокнот со всеми возможными репликами?

Ну что?! Потрясающий же план!

Это ещё хорошо, если он признается. Хотя в чём — непонятно. Он же точно спросит, почему вы решили, что это я. А я что? Где мои доказательства? Написать: «Потому что вы так страстно смотрели на меня в столовой?» Унижение ещё то…

Или, допустим, он признается… что тогда? Скажет: «Учитесь дальше»? А я такая: «Ой, я не смогу, ибо через четыре дня лечу в Дубай, в британскую школу, так что вы зря меня перевели»?

Но что, если это вообще не он? Тогда начнётся разбирательство в школе — громкое, позорное, с бумагами и вопросами, и, возможно, с вызовами в суд.

Нет, что-то слишком всё сложно.

Я вздохнула, получился тот самый скрипучий хрип и медленно пошла на следующий урок. Выглядывала везде этого проклятого Ги, чтобы не тащиться наверх.

А в голове, как назойливая муха, жужжал один вопрос: если это всё-таки он… то к чему такая щедрость? Он явно не влюбился. Чувства — они же требуют сближения, разговора, в конце концов, а тут полное радиомолчание, нигде не маячит. Чистый административный призрак. Грандиозный шаг совершил, и сам — в кусты? Нелогично для чувств.

И главное, если он такой преданный, такой заботливый, почему не спросил у меня, нужно ли такое делать? Не написал ни одного письма, да хоть пару строк. «Валерия, как вы? Заметил, что вас нет, может, нужна помощь?» Через четыре дня у меня самолёт, и я даже воспользоваться не смогу этим странным и таким желанным подарком в полной мере.

Идиотизм, полный.

Я маячила перед каждой аудиторией, всё разглядывала, подсознательно ища этот силуэт-гору. У меня было много вопросов к нему, очень много, но задать их было некому. Придётся себе.

Завернула за угол. сразу же упершись в стенку, пару минут зависла, не понимая, в какой части здания нахожусь. Потом вспомнила, рядом была столовая, значит, сейчас налево, пошла дальше, а мысли текли сами собой.

Ведь это был огромный риск, и не просто так, а по-крупному. Карьера, репутация, вся его выстроенная, идеальная канадская жизнь.

Я представила на секунду: что, если я сейчас пойду к Катрин и выложу правду? «Знаете, я не сдавала экзамен, а меня, по ошибке, наверное, перевели в группу выше. Я не справляюсь, исправьте, пожалуйста».

Это был бы для него оживший кошмар, его бы выдавили из системы с таким «волчьим билетом», что ни в одной приличной школе страны больше не взяли бы даже дворником. Такой масштабный подлог документов в госшколе, эти махинации с финансированием того, кого не должно быть в системе вообще — да они разорвали бы его на части, и хорошо бы, если бы всё ограничилось увольнением.

Я по пути зашла в какую-то пустую аудиторию. На урок идти не хотелось совсем, села за парту и молча смотрела в окно.

Что он будет делать, если его выгонят? Он же, наверное, один, у него нет шумной семьи, которая накормит блинами и разберётся с посудой, а есть только эта школа, эти коридоры, порядок. И он все же поставил на кон всё это. Ради чего?

Ради моего имени в списке B1? Это не романтично. Это было бы… диагнозом.

Я прикинула, что нужно было провернуть по бумагам, чтобы такой перевод выглядел чисто.

Во-первых, взять тот самый журнал Рози, где она с упорством маньяка выводила мои прогулы. Бумажный и цифровой, и либо стереть их все самому с риском оставить след, либо договориться с Рози, с той, которая из принципа не выпускает студентов в туалет. Пошла бы она на это? Даже за большие деньги?… Ещё тот вопрос. Или у них там какой-то свой, учительский сговор против системы? Странно. Рози непростая, она нас всех терпеть не может, а тут тишина, ни слова, ни возражения…

Во-вторых, подделать три письменных экзамена моим почерком. Потому что все итоговые работы студентов хранятся в архиве, я как учитель это прекрасно знаю. Если пойдёт проверка — это легко вскроется.

А устный экзамен? Он что, записал мой голос? Нашёл какую-то актрису, которая каркнула за меня тесты? Или просто вписал баллы из воздуха, надеясь, что никто не полезет в аудиозаписи?

Сюр полный.

А что делать с остальными документами? Моё личное заявление, чтобы перевели на следующий уровень, эти отчёты для иммиграции, согласования… Всё это — гигантская паутина лжи, которую он, Ги, методист и бюрократ, должен был сплести в одиночку. Или не в одиночку?..

Оставались ещё камеры видеонаблюдения, только по ним уже можно было легко проверить, приходила ли я на экзамены или нет.

Это было не просто странно…Это было БЕСПРЕЦЕДЕНТНО.

В системе, где за опоздание на пять минут заносят в журнал, а за кофе в классе читают лекцию о правилах, такой грандиозный административный подлог прошёл без единого писка, как будто все системы наблюдения, все бдительные глаза и уши в один момент дружно моргнули.

Я вспотела как мышь, сидя в ледяном, кондиционированном классе, а в горле снова встал знакомый, тошнотворный ком от одной этой мысли.

ЗАЧЕМ? Что он с этого получит?

Любил? Хотел? И решил сделать впечатляющий ход в стиле «смотри, какой я крутой, я тебя спасу»? Это уровень подростка, помешанного на «Ромео и Джульетте», а не взрослого, пятидесятилетнего мужчины-чиновника, у которого всё по полочкам. Или каким-то странным образом снесло крышу? На полгода? Кризис среднего возраста?

И главное — это полное, тотальное, оглушительное школьное молчание, будто у них каждый семестр переводят студентов без экзаменов на курс выше. Если бы это был какой-нибудь официальный «грант для выживших после коклюша», его бы уже трезвонили на всех углах в этой школе. Вывесили бы объявление с моей фотографией, устроили бы церемонию с рукопожатиями и пластмассовым стаканчиком тёплого яблочного сока. «Школа демонстрирует гуманизм! Посмотрите, как мы заботимся о больных! Ура, товарищи!»

Но здесь тишина, ни всплеска, ни шёпота в коридорах, ни многозначительных взглядов коллег. Ни-че-го.

Это молчание было громче любого скандала. Оно прямо орало: «Это не для всех, это между нами, от меня к тебе, и точка».

«Что же он за это захочет?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжелее всех моих учебников вместе взятых.

Не взятку же, в конце концов, у меня денег нет, да и какой взяткой можно покрыть такой риск? Только чем-то… личным, прямо очень личным, тем, чего ни в одной ведомости не отразишь. Но у меня семья, дети, он что, забыл?

Или… ничего? Просто «Я перекроил твою реальность, потому что мог, и мне этого достаточно»?

Тогда он просто… псих… Бюрократ-романтик, который коллекционирует не только странные реакции на Чайковского, но и грандиозные, бессмысленные жесты, чтобы потом, сидя в своём кабинете, смотреть на моё имя в списке B1 и тихо сходить с ума от собственной всесильности.

Мысль была отвратительной, леденящей и… единственной, которая хоть как-то укладывалась в эту безумную головоломку.

Я налила немного своего отвара в чашку. Долго смотрела в стенку напротив, на спряжение глаголов, на синонимы, совсем забыв, для чего мне сейчас нужна полная чашка этого горячего пойла.

Голова гудела. Кажется, расследование в высоком духе Шерлока почти завершилось.

Оставалось только одно — ждать. Ждать, когда он сам даст о себе знать или когда система наконец спохватится и с грохотом обрушит на нас обоих эту карточную пирамиду из фальшивых документов.

А пока что я была заложницей его щедрости, самой чудовищной, самой неудобной щедрости, какую только можно себе представить.