Через четыре дня, в четверг, я снова пришла в школу и попала в самый эпицентр строительного апокалипсиса. Везде стояли леса, часть ресепшена была завешана прозрачной плёнкой, за которой толпились работники в касках, похожие на муравьёв в гигантском террариуме. Я протиснулась между вёдрами краски и тюками с чем-то непонятным в свой класс.

На этот раз наша пятёрка состояла из Эндрю — высокого турка лет сорока пяти, двоих афроамериканок, огромных и фигуристых Эшли и Руми, тихой учительницы математики из Румынии Василики, и меня. Мы рассосались по классу равномерно, как капли жира на сковородке.

Позже пришла пара из Чили, обоим далеко за шестьдесят. Откуда они взялись — непонятно. Может, их направили к нам позже, когда увидели свободные места? Пара сидела как пришибленная, мало реагировала и постоянно что-то роняла на пол.

Мой кашель разыгрался не на шутку. Я даже взяла с собой термокружку с чаем, чтобы успокоить горло, и попросила Рози разрешить мне пить на уроке. Она обычно запрещала любую еду и питьё в аудитории, даже кофе или яблоко, но, видимо, мой натужный кашель утомил даже её.

Плюс этот божественный звук дрели — такое родное эхо из Беларуси, когда какой-нибудь из соседей обязательно начинал летом ремонт, и эти звуки заставляли меня укладывать детей в коляски и идти проводить весь день на улице.

Но здесь уйти было некуда.

Настроение в группе было слегка рассеянное. Даже Рози сегодня сократила количество своих перлов до двух.

Первый раз, когда Эндрю попытался ей пожаловаться, что забывает слова, Рози резко перебила его: «Вы что, думаете, я ваш друг в баре, который станет выслушивать ваши томления? Попробуйте прочитать эти слова больше одного раза, помогает».

И второй раз, когда Василика пыталась сымпровизировать во время монолога. Рози внезапно выдала: «Вы здесь не для того, чтобы выражать себя, не позорьтесь. Научитесь для начала правильно копировать мысли тех, кто выражал себя лучше вас».

А потом пошла марианская впадина чтения вслух. Мы заикались, краснели, везде попадались новые слова, а Рози, с упорством маньяка, повторяла каждое слово только один раз. И всё это — под аккомпанемент разных видов свёрл, моего натужного кашля и постоянных «извините» от чилийской пары.

Кое-как мы дотянули до перерыва.

Я пошла в столовую, чтобы немного проветриться, но наткнулась на гомонящую толпу.

Сегодня в первый раз заработало живое кафе, и казалось, вся школа ринулась туда, образовывая извивающуюся живую ленту.

Я постояла немного — нет, жарко. Эти мельтешащие лица вокруг, слишком много света: солнце уже палило вовсю, а люминесцентные лампы почему-то не отключали.

Я вышла из столовой, привычно подошла к автомату за своим безкофеиновым кофе. Сейчас он ютился в пятачке между лестницей и парой мешков с чем-то пыльным.

По ходу вспомнила, что Ги предлагал материалы к сегодняшнему разговорному клубу. Времени оставалось минут десять, эх, поздно уже, пойду так или зайти к нему?

Сзади послышался шорох, и я молча отошла от автомата, пропуская человека.

Ого, Ги, как же удачно пришёл. Он внимательно посмотрел на меня, остался ли кофе, я кивнула. Он тоже кивнул, отвернулся к автомату и набрал код. Ладно, не буду мешать — я развернулась и пошла обратно в столовую.

Звонок уже прозвенел.

В столовой дрели было слышно гораздо меньше, и я спонтанно решила опоздать к Амбре.

Посидеть в относительной тишине, купить себе салат, чай, пирожное и представить, что я сижу в студенческом кафе академии музыки в Минске.

Краем глаза я увидела, что Ги тоже стал в хвост очереди, после звонка там оставалась пара человек. Улыбчивый афроамериканец с косичками протянул мне поднос, но мест, чтобы сесть, не было. Пришлось тащить его через весь зал на подоконник.

Ги стоял в центре зала и молча пил кофе, один. Я решила, а чего стесняться? Подойду, спрошу про материалы прямо сейчас, я же не ребёнок, чтобы бояться своего же преподавателя, хоть и прошлого, неважно.

До клуба ещё пара часов, отлично, успею всё посмотреть. Уйду с последнего урока с Рози — сегодня уже начитались просто по уши, сяду где-нибудь в парке, вдали от этого кошмарного шума, и поработаю.

Точно, решение созрело. Я взяла поднос и через весь зал пошла к Ги. Его взгляд менялся: из нейтрального стал оценивающим. Подошла, спросила про материалы, а он в ответ достал флешку из кармана.

— Всё там, можете пользоваться, через неделю вернёте.

Протянул и его пальцы задержались на моей ладони на пару секунд дольше, чем нужно. Я взяла флешку одной рукой, другой балансируя с подносом, пошла к своему подоконнику. Потом сообразила: я же не поблагодарила, как-то невежливо вышло, и решила вернуться.

— Спасибо, Ги, это очень помогает. Я верну сегодня, после клуба и …

Я внезапно остановилась, видя его реакцию. Он смотрел на меня абсолютно голодно, так медленно, безраздельно, будто в шумной столовой остался только узкий туннель между его глазами и мной.

Воздух загустел, стал тяжёлым, а он продолжал смотреть, изучая эффект: как краска заливает щёки, как расширяются зрачки, как губы сами собой приоткрываются.

Потом резко посмотрел вбок, оборвав невидимую нить. Уставился куда-то в стену за моим плечом, на голую бетонную поверхность, на которой не было ровно ничего, кроме следа от снятой таблички и сделал большой глоток кофе.

— Не торопись возвращать, — сказал он стене. — Через неделю вполне нормально.

Голос был ровным, административным, но слишком громким и слишком отчётливым для такой простой фразы.

Я даже посмотрела за спину: может, он кого-то увидел? Куда там, пусто, даже мухи нет.

Краем глаза увидела, как дрогнули его пальцы на стаканчике, но он упорно продолжал смотреть в бетон.

«Вот это поворот», — пронеслось у меня в голове. — «Уж чего-чего, но этого…»

На этот раз у меня не было смущения вообще, просто ощущалось, как будто что-то человеческое вырвалось из-под маски бюрократа и тут же спряталось. Надо же. Канадский учитель — и выпустил на волю такое… Смело, даже слишком смело, учитывая их бешеную боязнь сексуального харассмента.

Мои слова полились сами.

— Неделя — это долго, мне незачем, принесу сегодня, если удобно.

Ги медленно развернулся ко мне, поставил стаканчик на стол. Потом покачал головой, его взгляд стал пристальным.

— Не торопись, иначе можно не заметить самого интересного. — Он сделал небольшую паузу, и его голос стал тише. — В работе с материалом важно уловить не только факты, но и контекст.

Я смотрела ему прямо в глаза — в них ворочалось что-то тёмное, глубокое…

«Как море перед штормом», — промелькнуло само в голове. Контекст, разве это про флешку?..

Я не придумала ничего лучше, чем вывалить свои мысли в таком сыром виде.

— О да! Точно! Даже море требует времени для шторма, куда там флешке…

«Боже помилуй, что я несу?…» Рассмеялась, чтобы как-то разбавить ту невыносимую напряжённость, которая уже наэлектризовала пространство.

Ги ничего не ответил. Его взгляд стал ещё более интенсивным, будто он поймал этот нелепый образ — море, шторм — и теперь примерял его на нас. На это молчание в грохоте столовой.

Тишина повисла между нами густая, электрическая, как перед грозой, секунда, две, три. В столовой по-прежнему гремели подносы, гудели голоса, кто-то смеялся за соседним столиком, но этот шум существовал где-то далеко, за плотной стеклянной стеной, отделившей нас от остального мира.

Я слышала только своё сердце: оно глухо билось где-то в горле, и еще его дыхание, такое тихое, слишком ровное. Он не отводил взгляда, все смотрел прямо в глаза, что вообще нонсенс для канадца, они крайне редко смотрят в глаза, чтобы не давить. А он давил, изучал, ждал. Чего?

Разговор явно зашёл в тупик. Надо срочно переводить тему в рабочее русло.

— А можно ли выбрать тему для итогового эссе самой? Это возможно?

И здесь что-то сломалось окончательно.

Ги внезапно замер, будто его током ударило. Его взгляд упал на мои губы, сразу пополз вниз. Скользнул по линии горла, по едва заметной пульсации у основания шеи, и остановился на ключице.

А потом взгляд стал тактильным, казалось, я чувствую его на своей коже, горячим, шершавым.

В нём было столько ненасытного любопытства, что воздух между нами наэлектризовался до предела.

Жар ударил от живота к вискам, я почувствовала, как горят уши, и поняла, что покраснела вся.

И тогда он сделал шаг, небольшой и сметающий последние сантиметры публичного пространства между нами. Теперь я чувствовала тепло его тела, уловила лёгкий, чуть горьковатый запах кожи, смешанный с кофе.

Тело сработало раньше мозга, и я инстинктивно сделала шаг назад. Каблук, этот грёбаный предатель, скользнул по гладкому полу, нога поехала. Я окончательно потеряла равновесие, замахала руками, как взбесившаяся птица, ловя пустоту.

И тут он быстро рванул ко мне, слишком резво для его комплекции, слишком жадно для человека, который просто хочет помочь.

Кофе выплеснулся из стаканчика, коричневая лужа растеклась по полу, а его руки уже зафиксировали меня, довольно жёстко. Одна обхватила талию, вторая предплечье, останавливая падение, прижимая к нему.

На секунду мир замер.

Я чувствовала его пальцы сквозь тонкую ткань майки, сильные, чуть дрожащие. Чувствовала, как он дышит рвано, будто только что пробежал стометровку. Запах кофе и кожи заполнил всё пространство.

Он не отпускал, и через пару секунд я почувствовала, как его пальцы на талии чуть дрогнули, сжались сильнее. Дыхание над моим ухом стало шумным, он втягивал воздух медленно, будто пил что-то пьянящее.

Я замерла, мое тело не слушалось, оно явно хотело, чтобы это длилось вечность.

И тогда он наклонил голову к моей ключице. Его губы не касались кожи, а просто были там, в миллиметре, и его волосы, мягкие, тёмные скользнули где-то около шеи. По позвоночнику мгновенно пробежала дрожь, и одновременно его рука двинулась ниже, чуть-чуть.

Чтобы удержать равновесие?

Я кожей ощущала его горячие пальцы сквозь тонкую ткань летних брюк, уже уверенные, и замерли, предлагая мне решить: отодвинуться или остаться.