Устный экзамен у Элен прошёл отлично, если не считать, что я поздоровалась с ней на английском.

Я только что закончила говорить по телефону с будущим работодателем из Дубая, британская школа искала учителя музыки.

Восемь утра в Канаде означало три часа дня в Дубае, и мы, проговорив двадцать пять минут вместо пятнадцати, закончили всё довольно бодро. Я закрыла ноут, выскочила из пустой аудитории и понеслась к кабинету Элен.

Экзамен начинался в 8:30.

Мой мозг завис на пару секунд в режиме «деловые переговоры», и стандартное «Bonjour, madame» вылетело в форме «Hello, how are you today?»

Элен молча кивнула, будто приняла к сведению моё предательство, но потом всё пошло как по маслу, и я ожидала не меньше восьмидесяти баллов. Хотя сами баллы уже не имели ровно никакого значения, просто очередные цифры для школы.

Всю прошлую неделю до этого экзамена я пропадала в городской библиотеке «L'Octogone».

Мы, осколки группы А2, собирались там, как партизаны в тылу врага. Вытаскивали карточки, разыгрывали диалоги: то продавец-покупатель, то банковский клерк-клиент, то соискатель-работодатель.

Наши реплики, вымученные и деревянные, требовали простора. Мы плавно перетекали с этажа на этаж: то на открытую площадку на крыше с её полулежачими креслами, то на балкон с гамаками, в которых норовили заснуть кто-нибудь из уставших, то в ледяные индивидуальные залы-аквариумы.

Мы все таскали с собой обеды в специальных ланч-боксах, этих квадратных трёхуровневых термоконтейнерах, похожих на дипломаты для шпионов. Потом, выжатые как лимоны, расходились по домам, и для меня эта учеба была просто спасением от домашней рутины.

А домашняя рутина была вот такой: муж постоянно мотался в командировках, приезжал то поздно ночью, то под утро, усталый, измождённый, и падал спать, даже не раздеваясь.

Старший сын, Ваня, начисто отказался учиться, свято веря, что природная смекалка сдаст экзамены в колледже за него. Он врос в диван, уткнувшись в телеграм, что-то яростно печатая, живя какой-то второй, невидимой нам жизнью.

Морализаторствовать уже не было сил.

Ладно, пусть не сдаст, потом пойдет работать и на своей шкуре ощутит, что лучше: грызть гранит науки или разгружать фуры в тридцатиградусную жару.

Марку, среднему сыну, до окончания школы оставалось два года. Он вошёл в ту фазу тинейджерства, где стояние перед зеркалом становилось актом жизненной необходимости. Гели, пенки, воски и специальные расчёски для его священной чёлки захватили всю ванную, потеснив даже мои собственные банные принадлежности и многочисленные заколки дочки Софии.

А ей становилось легче. Температура медленно спадала, но кашель — ночной, дневной, этот задыхающийся, сухой лай без вдохов — оставался, от него спасал только ингалятор и время. Мы ездили за продуктами все вместе, таская Софию с её ингалятором везде, как талисман. Доктор сказал, что она уже не заразна, что коклюш — долгая болезнь, но уже можно было идти в люди,

Весна кончилась, и наступил тот самый изматывающий, жаркий июль.

Я не пошла на последний прощальный концерт в школе, хотя наш общий чат разрывался от весёлых, искрящихся фото. Наши девочки блистали в ярких, иногда откровенно дерзких нарядах. Национальные костюмы, вечерние платья, обтягивающие лосины и тот самый «клубный стиль» — всё смешалось в этом интернациональном котле. Атмосфера непривычного для Канады разгульного веселья сочилась из каждой фотографии, необычно и весело.

И снова — не до него.

Кто-то — кажется, Лора — что-то писала про результаты, и она была недовольна своими девяносто шестью процентами, все спрашивала, можно ли посмотреть оригиналы экзаменационных бланков и может, кто-то ещё недоволен?

Я не вдавалась. Зачем? Лето, семья, жара, быт — всё это плотной стеной встало между мной и школой, забивая всё время и эмоции.

В понедельник я вернулась в школу, в новую группу А3-1. Учебники взяла сразу, по накатанной, познакомилась с учителями.

Первая — Рози, канадка лет тридцати, очень объёмная, передвигалась по классу на каталке и почему-то, в ультракороткой розовой юбке. Авторитарная до мурашек. На первом же уроке жёстко пресекла любые вопросы, не входящие в её конспект. Мы только читали вслух, изучали грамматику и уныло смотрели в окно, где июль пёк асфальт.

Вторая — Амбре, тоже пухленькая, но очень непосредственная филиппинка-канадка, она сразу стала глотком воздуха после ледяного молчания Рози.

На перемене ко мне подскочила Лора.

— Я уже всем раздала их результаты, — сказала она, — вот твои.

И сунула мне в руки плотный белый конверт.

Я открыла его прямо в коридоре, прислонившись к стене, пробежалась глазами по цифрам:

Чтение — 88.

Аудирование — 85.

Письмо — 87.

Разговор — 71.

Что?

Эй, разговор — это мой конёк. Я бы ещё поняла семьдесят один за аудирование, канадский французский порой звучал как музыка современного композитора Шёнберга. Но речь? Мою речь, за которую в Дубае уже практически дали работу? Вот это да.

Я не думала, просто развернулась и почти побежала в соседний кабинет, где ещё витала тень нашего А2.

Элен стояла на стуле у стены, вешала новые таблицы с глаголами. Я, запыхавшись, подошла.

— Мадам Элен, я получила результаты экзамена. Объясните, пожалуйста, почему семьдесят один процент по речи? Мне интересно, по остальному — то больше восьмидесяти.

Она резко дёрнулась, плакат с глаголом «avoir» выскользнул у неё из рук, гулко шлёпнулся о пол и покатился под парты. Она спрыгнула со стула, не поднимая его, и разразилась отповедью.

Той самой, классической, когда нужно одним махом приструнить наглого ученика, осмелившегося усомниться в непогрешимости системы.

— Вы меня вообще не понимали! — зашипела она, и её обычно собранное лицо исказила неподдельная злость. — Вы постоянно угадывали, что я говорю! Ваши ответы шаблонные, как будто вы выучили их наизусть! И как вы вообще могли поздороваться со мной на английском? Вы что, забыли элементарное? Это было прекрасно видно, и этого не должно быть на вашем уровне!

Она сделала паузу, её взгляд метнулся к двери, будто проверяя, не слышит ли кто.

— И потом, все эти вопросы от других преподавателей… Я не обязана ни перед кем отчитываться! Будьте довольны этими процентами, я могла поставить и ниже, учитывая всё это ненужное внимание!

Я стояла, опешив. Какая речь… Злая, отчаянная, почти паническая, в этих отрывистых фразах вообще не ощущалось профессиональной критики, а только личная, накопленная за все эти шесть недель обида. Как будто я была не студенткой, а живым олицетворением всего, что её в этой работе бесило.

Я вздохнула и мягко посмотрела на неё, на её трясущиеся от гнева руки.

— Мадам Элен, — сказала я тихо, серьёзно, — я не пришла выяснять отношения. Мне хотелось прояснить подробности, чтобы знать, над чем мне работать. Если бы вы дали рекомендации, как улучшить моё аудирование — вы же сказали, что я вас не понимала — это было бы полезно.

Её лицо мгновенно изменилось. Гнев сдулся, сменившись растерянностью.

— Ах, так вы не пришли выяснять? — она даже выдохнула с облегчением. — Ну… это хорошо. По аудированию попробуйте приложение «Mauril», там канадский французский, вам поможет.

Всё, миссия выполнена, я только молча кивнула и вышла.

В коридоре было тихо и пусто. Я прислонилась к прохладной стене, сжимая в руке конверт, было немного жалко семидесяти одного балла. В конце концов, без разницы, пусть так.

И как-то сразу стало всё равно на эти цифры, на её истерику, на всё.

Я молча пошла на урок. Лето, Софи, пикник в горах — вот что было настоящим.

А эти проценты? Да пусть подавятся.