В понедельник я увидела Ги в столовой. Он стоял один среди толпы, какой-то уставший. Решила поздороваться и сказать «спасибо» за билет.

Заметив меня, он с тем же профессиональным усилием натянул на лицо улыбку и спросил первым.

— Валерия, добрый день. Ну как, тебе понравился концерт?

Его вопрос прозвучал легко, обычный вежливый вопрос обычной ученице. Сейчас объяснять ему про коклюш и Оттаву всё равно, что говорить на стену.

— Нет, — сказала я тихо. — Не понравился.

На его лице отразилось недоумение, скорее, он ожидал «Да, спасибо», а мой ответ не вписывался в его сценарий.

— О… — выдавил он наконец. — Жаль.

И всё.

«Ну, спроси что-нибудь ещё, дай мне понять, что тебе интересно больше, чем такой поверхностный ответ».

Но Ги молчал, глядя куда-то поверх студентов, на входную дверь, никаких больше вопросов. больше не было. Эмоция уровня 1 из 10.

В воздухе повисла неловкость.

Чтобы её развеять, я, сама не зная зачем, спросила о другом, о том, что меня реально волновало.

— Месье Ги, мне сказали, есть разговорный клуб, можно мне туда? Я хотела бы потренироваться перед экзаменом.

Он оживился и снова посмотрел на меня.

— Да, есть, но, к сожалению, он только с уровня B1.

Ага, ясно, канадское «нет», замаскированное под вежливость.

Чтобы не выдать своего разочарования, я улыбнулась и, может, более эмоциональнее, чем нужно было, выпалила:

— Да? А я так хотела попрактиковаться, и вообще, было бы здорово пообщаться там на сложные темы.

И тут произошло странное: Ги отвёл взгляд и начал смотреть по сторонам, словно проверяя, не идёт ли кто — коллега, студент, кто угодно.

Он начал говорить почти не глядя на меня и очень медленно.

— Ну… может быть, не все туда ходят строго по уровню. Вы можете прийти сегодня, в 15:45, я предупрежу преподавателя.

Он произнёс это так нехотя, будто делал что-то запрещённое или его заставляли.

А потом, повернувшись обратно, он уронил на меня взгляд, так тяжело, неспешно, и без этой вечной маски администратора.

Глубокий, серьёзный взгляд, он вязко обволакивал, как местное черничное варенье обволакивает печенье «Орео» и такая странная для Канады человечность, как в тот раз, на пожарной тревог, только глубже.

Я смутилась, запуталась.

— Спасибо… — пролепетала я в полной прострации. — Мне… мне нужно идти.

Он молча кивнул, а я развернулась и почти побежала прочь.

«Что это было? Забота? И почему я так смутилась? Да как же надоело это всё! Одни тупые загадки без ответов.»

Это напрягало, бесило просто, столько всего сложного дома, а тут еще эти странные взгляды учителей. Надо срочно найти что-то понятное, прямо сейчас.

Я подошла к пианино в конце столовой, единственное, что было понятно здесь. Открыла крышку, присмотрелась на марку — «Heintzman», тот самый канадский бренд, как и кафе «Тим Хортон». Я села, не надеясь ни на что, просто, чтобы положить руки на клавиши, чтобы почувствовать хоть какую-то связь с собой прежней. Пусть оно ненастроенное, пусть всё дребезжит, зато моё, родное.

Я нажала первое арпеджио из «Май», «Времена года» Чайковского и вздрогнула.

Звук был чистым, бархатным, идеально струящимся, он переливался во времени, как серебряная нить на солнечном свете. Я играла, не веря своим ушам, и это было чудо.

Этого не может быть, такой чистый звук, они что, перебрали все молоточки? Я остановилась, встала, и заглянула под крышку. Да, каждый молоточек был перетянут заново, все струны идеально вычищены, демпферы работали бесшумно.

Я села на место и забыла про всё: про Ги, про Аарона, про коклюш, про билеты, про этот странный взгляд. Просто играла одно произведение за другим, от Чайковского к Шопену, от лёгких этюдов к мощным пассажам. Музыка лилась сама, сметая накопившуюся горечь, страх, ярость. Я играла все тридцать минут большой перемены. Кое-кто стоял рядом, кто-то хлопал в промежутках, но я ничего не замечала.

Прозвенел звонок.

Я остановилась, положив ладони на тёплое дерево, чувствуя, как вибрация уходит из инструмента в мои пальцы, тело.

Надо оканчивать и уходить, как же не хочется, но пересилила себя. Закрыла крышку, задвинула банкетку под пианино и пошла к выходу.

И в этот момент увидела в дверном проёме Ги. Он стоял и смотрел, внимательно, мягко, не отрываясь и снова непонятно.

Порыв благодарности, дикий и неожиданный к этому странному человеку, сорвал меня с места. Я протискивалась через толпу студентов, спешащих на уроки, летела прямо к нему.

— Месье Ги! — мой голос дрожал от волнения, срывался. — Это пианино… Оно идеально! Все клавиши целые, всё играет! Вы же настроили его, да? Спасибо!

Ги слегка отклонился назад, как бы отстраняясь от этого эмоционального всплеска, а потом медленно кивнул.

— Да, — сказал он просто. — Я вызывал настройщика, он приходил пару недель назад, починил пианино. Рад, что вам понравилось.

И всё.

Не «Я слышал, как вы играли, это было прекрасно», и не «Я знал, что вы музыкант и вам будет приятно». Даже не «Играйте в своё удовольствие».

Просто факт, распоряжение выполнено с проставленной галочкой. Мой порыв рассыпался в прах.

Странный человек, странная школа, идиотизм всё это, но пианино было прекрасным.

Мы стояли около двери, там почему-то образовался затор. Какая-то славянская девушка с длинной русой косой внезапно подскочила к Ги и схватила его за рукав.

Ага, явно кто-то из наших, еще непросвещенных про запрет тактильных контактов.

Она начала говорить что-то восторженное, красивое про разговорный клуб, как это здорово снова учиться у Ги. Ее эмоции чистой энергией электризовали всех вокруг и на нас уже начинали оглядываться.

Я усмехнулась, ну просто фан-клуб бывших учениц. Сейчас начнутся эти объятия, похлопывания по плечу и бесконечные улыбки, будет неловко среди толпы вокруг.

А Ги? Он аккуратно высвободил рукав и, кивнув так скучающе, что-то сказал ей, кажется, пару общих слов, глядя в другую сторону.

Вот как? Даже не обнял её? Странно, ему же можно, да и девушка была явно искренна в своём порыве.

Мы продолжали стоять около двери, очередь к выходу двигалась медленно. Студентка всё еще щебетала про его методики, а я смотрела на неё, на ее горящие глаза, на восторг, который он даже не заметил.

И вдруг меня накрыло.

Это же я сама, вот же, буквально три минуты назад летела к нему через всю столовую, растрёпанная, счастливая. Ждала хоть человеческой улыбки, а получила этот сухой отчёт.

Я молча кивнула Ги и, оторвавшись от ее искрящейся, не замечающей ничего благодарности, свернула в женский туалет. Ладно. Она разберется сама, адаптируется еще к канадской вежливости.

А у меня теперь есть пианино, целая школа для публики и тридцать минут в день, когда я ничего не должна объяснять.

Ну здорово же, а?